«Цесаревич» — еще одно чудо господина Сикорского — был создан специаль­но для официальных перелетов августейших персон и сочетал представительскую роскошь с последними достижениями авиастроения. Огромный шестимоторный са­молет легко взмыл в небеса, и под широко раскинутыми крыльями открылись замыс­ловатые регулярности научного града, большая часть домов которого возводилась по проектам известнейших конструктивистов Объединения современных архитекторов.

 

Сидевший напротив Государя Александр Александрович тоже прильнул к ил­люминатору, держа в руках папку с прошениями о предоставлении российского подданства. Алексей Николаевич готов был их подписать, несмотря на то, что каж­дый подобный указ вызывал ноту протеста со стороны ЕССР и российский посол вызывался в европейский МИД для выслушивания официального возражения. Од­нако такая политика приносила вполне зримые плоды, в чем Государь мог убедить­ся, когда ходил по институтам и лабораториям Научнособорска — удивительного града науки, в котором жили и творили сотни первоклассных европейских и рос­сийских ученых, где учились тысячи талантливых юношей и девушек со всей Рос­сии вне зависимости от сословного и имущественного положения. Именно там соз­давалось то, что Малиновский называл им же придуманным термином — «научно­техническая революция».

  • Я напоминаю себе царя Додона, который все же собрался и посетил град на острове Буяне, — сказал Алексей Николаевич, когда «Цесаревич» нырнул в облака и земля исчезла из виду. — Благодарю еще раз, Александр Александрович, что уго­ворили меня там побывать. После того, что случилось с тектотоном... — Государь по­мрачнел и замолчал. Даже сейчас у него перехватывало горло. Не от пережитого стра­ха, когда сделался мишенью вышедшей из повиновения машины, а от почти детской обиды, словно собственными руками пришлось сломать любимую игрушку. — То, что мне продемонстрировали в качестве. пер-спек-тиных раз-ра-боток. — Госу­дарь осторожно, точно пробуя на вкус, повторил слова, столь часто произносимые во время их переходов из одного института в другой, из одной лаборатории в дру­гую. — Это впечатляет и вселяет оптимизм.

Александр Александрович молчал и смотрел на Алексея Николаевича. Его взгляд и выражение лица беспокоили Государя, он вдруг ощутил себя учеником, словно его милейший учитель Жильяр обнаружил, что цесаревич недостаточно глубоко ус­воил урок. Малиновский пододвинул к нему папку, и, скрывая неловкость, Государь принялся просматривать бумаги, которые предстояло подписать.

  • Господа Эйнштейн, Тесла, Гёдель, Фрейд, Крон, — Алексей Николаевич вновь посмотрел на Малиновского. — Кто они, Александр Александрович?
  • Лучшие умы европейской науки, — сказал Малиновский. — Физики, матема­тики, конструкторы, философы. Но им не нашлось места в новом дивном мире, ко­торый строит пролетариат Европы. Северо-Американские Соединенные Штаты, куда некоторые хотели выехать, отказались их принять. из дипломатических соображе­ний, не желая осложнений.
  • Понимаю, — кивнул Государь, — и не смею осуждать. Участие североамери­канского экспедиционного корпуса в Войне Красной и Белой розы уже поставило их на грань конфликта с Европой.
  • Как только вы подпишете указы, корабль, на котором эти люди в настоящий момент... прозябают, будет выпущен из Марселя и направится в Петроград. Паро­ход мудрецов, — усмехнулся Александр Александрович.
  • В наших традициях привлекать на службу России лучшие умы Европы, хотя и своими отнюдь не бедны, ими надо рачительно распоряжаться, — Алексей Нико­лаевич извлек из кармана пакет, который ему презентовали в одной из лабораторий. Внутри обнаружилась модель самолета. — Мне объясняли. как тут устроить?
  • Вот, — Малиновский потянулся и перевел рычажок. Сквозь решетчатый кор­пус модели было видно, как внутри перевернулась крошечная капсула, заполненная чем-то блестящим, модель шевельнулась, и самолетик взмыл над столом, повиснув над ним, будто на невидимых ниточках. — Минус-материя, которая отталкивается веществом, составляющим Солнечную систему.