Василий Андреевич снова ехал к великому Карамзину. Ладони уже не вспотевали, когда думал о встрече. В сердце ни восторга, ни радости. Все чувства и мысли перебивала маета. Наконец-то признался себе: тяготился сельским своим уединением. Пожалуй, с тою же болью, какая жила в нем... по Агапке. Дев­ка исчезла из Мишенского, и никто из домаш­них о ней не вспоминал ни разу, а он стыдил­ся спросить, где она. Замуж, должно быть, вы­дали с глаз подальше. Случись беда — дворня бы не смолчала.

Дорога к Николаю Михайловичу стала коро­че верст на сорок. Вот уже третий месяц ново­испеченный историк жил возле Подольска, в Остафьеве, в имении князей Вяземских.

 

Не без тревоги ехал Василий Андреевич к преображенному Карамзину. Пусть побочная, но родня князьям: летом сыграл свадьбу с Ека­териной Андреевной Колывановой — сукиной дочерью сенатора, князя Андрея Ивановича Вяземского. Да и сам уже не вольный сочини­тель, а человек двора. Должность получил не ахти какую денежную, однако ж весьма почет­ную — государственный историограф.

Не слава первого писателя России доставила автору «Бедной Лизы» царскую службу — про­текция. Михаил Никитич Муравьев, товарищ министра народного просвещения, словечко замолвил императору. Михаил Никитич был учителем Александра, преподавал русский язык и русскую историю.

Доходы от «Вестника Европы» были вдвое против царского жалованья, но Николай Ми­хайлович, как и обещал, из журнала ушел. Вместо себя предложил друга молодости, сос­луживца по Преображенскому полку Панкра- тия Сумарокова. Панкратий Платонович то­нул в долгах, но издательское дело знал. Два журнала редактировал в Тобольске, переехав в Тулу, затеял еще один: «Приятного, любопыт­ного и занятного чтения». Эпохе Жуковского в журнале время не приспело.

Принял Николай Михайлович Василия Андреевича ласково, но был он и впрямь дру­гой. На лице — сосредоточенность. Говорить стал медленнее. Василий Андреевич насторо­жился: «Должно быть, каждое слово у него те­перь, прежде чем с языка слететь, на весах взвешивается».

  • До великой беды дожили, — сказал Карам­зин, усаживая гостя в мягкое кресло.
  • До беды?! — удивился Жуковский. — В до­роге ничего не слышал... Пожар?
  • Будет и пожар, — Николай Михайлович потер озабоченно лоб. — Наполеон посла отозвал из Петербурга, генерал Гедувиль уже уехал.
  • Гедувиль, должно быть, республиканец, а Наполеона сенат провозгласил императором.
  • Ах, если бы так! Речь не о перемене посла. Отзыв — иное. Прекращение дипломатичес­кого диалога. Бонапарт посчитал неприлич­ным, даже глупостью со стороны Петербурга объявить траур по герцогу Энженскому.
  • Но это же было ужасно! Герцога схватили в Эттенхейме, на территории герцогства Ба­ден. Тотчас и расстреляли возле Венсенского замка.
  • Какая дивная у вас память! И замок пом­ните, и город... Боюсь, многие неизвестные деревушки и реки скоро станут достоянием истории. Кровавые битвы, громовые победы, ошеломительные поражения...
  • Но Россия, слава Богу, далеко от Наполеона.
  • Пока далеко. Сардинское королевство новоявленный император уже захватил, на очереди Неаполитанское. Но довольно о по­литике. Скоро обед. Обедать нужно в добром настроении.

Повел гостя показать парк. Тут, на природе, Василий Андреевич и опростал свои душев­ные тайники.

  • Не казни себя, — утешил Карамзин. — Твои теперешние чувства — усталость и недо­вольство собою. Задатки могучие, а сделанно­го мало. Поверь, всему свое время. Душа жаж­дет мир повидать — так собирай саквояж не мудрствуя. — Вздохнул, показал на старые ли­пы: — Я думаю, мне до конца жизни будет это­го достаточно. Дворцы, мундиры, бриллиан­ты, пойманная улыбка государя... Теперь я, слава Богу, при деле... Всему свое время... Возвращайся в свет; в кипение страстей, слишком ты молод для затворничества.
  • Свет для таких, как я, побочных детишек — завуалированное шутовство. Поэт среди князей и княжон — забавная игрушка. Но, я вижу, мне из Мишенского не дотянуться до светочей разума. Книга без профессоров, без среды посвященных не имеет ни вкуса, ни аромата, ни цвета. Я даю себе три года на за­вершение образования. Год — на Парижскую Сорбонну, год — на Геттингенский универси­тет и год — на путешествия: Италия, Англия, Испания... Швейцария...
  • А Вена? — улыбнулся Карамзин.
  • Вена! Да ведь и славянские страны! И Скандинавия!..
  • Манит, манит свет Европы жаждущих зна­ний русаков! Даже если в Европе — Наполе­он... Друг мой, прекрасные, здравые планы! — Карамзин пожал руку Василию Андреевичу. — А для меня Европа... погасла. Для меня раз­верзается во всей своей необъятности — судьба России... Год тому назад мы как-то заговорили с тобой о Пугачеве, об Иване VI, Петре III... Хочу почитать тебе самое свежее — то, что вче­ра писал...

Но их позвали. Приехал Василий Львович Пушкин.

  • Ко мне теперь редко наведываются, — улыбнулся Карамзин. — Стихами не бряцаю, не до статеек... А разговоры мои о России для большинства — скука смертная.

Василий Львович был в удивительном одно­бортном фраке, волосы прилизаны, блестят жирно, благоухают.

  • Вот он — сам Париж! — Николай Михайло­вич обнял расцветшего от комплимента Пуш­кина.

В прошлом году знаменитый московский модник посетил Берлин, Париж, Лондон. Письма Пушкина к Карамзину печатались в «Вестнике Европы». Толковые письма. Васи­лий Львович слушал лекции аббата Сикара, обучавшего грамоте глухонемых, свел знаком­ство с поэтами Дюсисом, Виже, Мерсье, посе­тил знаменитую графиню Жанлис, чьими ро­манами зачитывалась Россия, успел стать сво­им в салоне Жанны Рекамье. В музее Наполе­она восхищался «Венерой Медицис», в Сен- Клу — «Федрой» придворного художника ба­рона Гереня. Был на приеме Жозефины Бо- гарне и на аудиенции ее супруга Первого кон­сула Франции.

«Физиономия его приятна, — написал наш путешественник о Наполеоне, — глаза полны огня и ума; он говорит складно и вежлив».

  • Василий Львович, а Бонапарт перестал быть вежливым, — припомнил Пушкину сей опус Карамзин. — По крайней мере, с Россией.
  • Наполеон — генерал! Он просто заскучал без войны!
  • Ах, не веселитесь! Великие люди малыми войнами не довольствуются! — историк не скрывал озабоченности. — Наполеону подавай славу Александра Македонского.
  • Значит, ему нужна Индия!
  • Боюсь, прежде всего он будет искать славы в победах над сильнейшими противниками, кои близко.

Сели обедать. К обеду вышла Екатерина Андреевна.

Николай Михайлович представил супруге Жуковского. Пушкин на правах старого зна­комого позволил себе приятельски восхитить­ся Екатериной Андреевной.

  • Ваши домашние наряды — праздник. Ах, мне бы подобное бесподобное искусство!
  • Секрет простой. Я доверяю своим дворо­вым портнихам. — И Екатерина Андреевна по­тянула ноздрями воздух. — Василий Львович, я теперь понимаю, почему в Москве только и говорят, что о вашей голове. Это же бальзам владык Востока!
  • Самый что ни на есть парижский, но ред­чайший. — Пушкин наклонил голову в сторону Екатерины Андреевны. — Тайна сего бальзама не токмо в аромате. Поверите ли, — как нама­жусь, так в голове — стихи! Перо само летит по бумаге... Я заказал еще три флакона и обяза­тельно поделюсь с Николаем Михайловичем.

Карамзин всплеснул руками.

  • Я уже не сочиняю стихов! Вот разве Васи­лий Андреевич! Он у нас сама поэзия.
  • Жуковский, Москва почитает вас своим, а вы, ко всеобщему огорчению, — отшельничае- те. — Екатерина Андреевна подала гостю соус. — У Василия Львовича бальзам, а у меня — со­ус... Вам бы для театра написать. Какое диво — Сандунова, Мочалов, Волков, Баранчеева. Их таланта хватает спасать от провалов фальши­вые ничтожные трагедии, комедии. Но чтобы творить божественно, нужна божественная драматургия.
  • В Париже я был на спектаклях Жорж! — Пушкин даже немножко подскочил на стуле. — Три грации — в одной. Если бы не Бонапарт, то Франция жила бы в эпоху Жорж. Она прек­расна, но более того, она сама гармония. Па­риж расколот на два лагеря. Одни поклоняют­ся Дюшенуа, другие — Жорж... Консул на сто­роне Жорж, и я его понимаю. Дюшенуа — ве­ликая актриса, но она дурнушка! Вы, Василий Андреевич, были в Париже?
  • Собираюсь.
  • В Париже быть надобно каждому русско­му! И знаете почему? Да чтобы парижане до­подлинно понимали, сколь они необходимы вселенной. Мы, русские, жить не умеем. Но зато как восхищаемся!

Василий Львович изрек сию тираду, и было видно, сколь он доволен собою. Воскликнул:

  • Жуковский! Я покорен вашей мудростью в столь младые лета. Вы не в столицы ринулись шаркать по прихожим. Вы избрали благосло­венную жизнь поселянина, и, попомните мое вещание, жизнь сия отблагодарит вас творень­ями духа высочайшего! Вы станете примером для юношества.

Пушкин расточал похвалы Василию Андре­евичу не совсем бескорыстно, ему не терпе­лось прочитать свое новое сочинение «Сельс­кий житель». И прочитал:

Кто в мире счастия прямого цену знает

И сельской жизни все приятности вкушает,

В кругу своих друзей, от шума удален —

и с ударением в голосе, рукою показывая на Василия Андреевича;

Средь бурь и непогод, он будущим богат.

Судьба труды его успехом награждает:

Здесь кравы тучные млеко ему дают;

Там стадо пестрое пригорок украшает,

Источники шумят и соловьи поют,

И пчелы перед ним сок роз душистых пьют;

Он под жужжаньем их приятно засыпает.

Последние две строки:

И нежный в ней певец, природой восхищенной,

На лире счастие и радости поёт, —

прочитал стоя и кинулся целовать Жу­ковского.

Сразу после обеда Василий Львович уехал, его ждали в городе дела малоприятные. Предс­тояло появиться в суде по затеянному его суп­ругой, красавицей Капитолиной Михайлов­ной, бракоразводному процессу: обвинила в преступном сожительстве с вольноотпущен­ной девкой Аграфеной.

  • Господи, кто без греха?! — махнул рукою Василий Львович и укатил.
  • Европа на российский лад, — улыбнулся Карамзин и положил руку на руку Василия Андреевича. — Я обещал тебе почитать... исто­рическое.

Поднялись в кабинет Николая Михайлови­ча. Против свибловского это был воистину кабинет. Вдоль стен — приземистые, будто осевшие под тяжестью книг шкафы. Все — красного дерева. Но словно в пику шкафам — два огромных стола. Один — пюпитром. На нем древние грамоты, летописи. Другой — обычный. Но оба из гладко струганной некра­шеной сосны. Окно чуть не во всю стену смотрело в парк.

  • Отсюда я в такие дали засматриваюсь — са­мому страшно, — улыбнулся Карамзин.

Стулья в кабинете тоже были простые, жест­кие — не для мечтаний.

  • Я теперь пишу об Олеге. Олег не был кня­зем, опекун малолетнего Игоря, но властвовал тридцать три года, до смерти. В начале своего правления Олег призвал в свою дружину не только новгородцев, но кривичей, весь, чудь, мери, а с большим войском он и над князьями был князем. Добился союза со Смоленском, но такого союза, что власть в городе вручил свое­му боярину. Завоевал Любич — это всё днепровские города, и возжелал Киев. В Киеве сидели Аскольд и Дир — воеводы Рюрика, го­родов от него не получившие. Они сами себе и добыли княжество. Да какое! Благословенный климат, тучные черноземы. Я думаю, Олег по­зарился на Киев и по более весомой причине. Новгород — вотчина Рюрика, продолжитель­ного опекунства новгородцы не потерпели бы. Олегу нужен был свой город. А теперь я лучше почитаю: «Вероятность, что Аскольд и Дир, имея сильную дружину, не захотят ему добро­вольно поддаться, и неприятная мысль сра­жаться с единоземцами, равно искусными в деле воинском, принудили его употребить хит­рость. Оставив назади войско, он с юным Иго­рем и с немногими людьми приплыл к высо­ким берегам Днепра, где стоял древний Киев; скрыл вооруженных ратников в ладиях и велел объявить Государям Киевским, что Варяжские купцы, отправленные Князем Новгородским в Грецию, хотят видеть их как друзей и соотече­ственников. Аскольд и Дир, не подозревая об­мана, спешили на берег: воины Олеговы в од­но мгновение окружили их. Правитель сказал: вы не Князья и не знаменитаго роду, но я Князь — и, показав Игоря, примолвил: — вот сын Рюриков! Сим словом, осужденные на казнь, Аскольд и Дир под мечами убийц пали мертвые к ногам Олеговым...» — Карамзин по­ложил рукопись на стол. — Вот начало Киевс­кой Руси. Через поколение Владимир убьет предательски брата Ярополка. Святополк убь­ет братьев Бориса и Глеба.
  • Такова природа власти?
  • Такова природа человека. Каину было тес­но на земле с братом Авелем.
  • Как же вас полюбил бы Андрей Тургенев за сей гигантский труд! — вырвалось у Жуковс­кого. — Вы один перед морем времен. И вам не страшно.
  • Страшно, Василий Андреевич... Да ведь словечко к словечку, событие к событию, царствие к царствию. — И сказал без улыбки: — А литература-то российская теперь на ваших плечах.

Жуковский только вздохнул: всей его лите­ратуры — «Сельское кладбище». Правда, обе­щал Бекетову в декабре представить сразу три тома «Дон Кишота».