Галко ощупывал ревкомовцев: тела все твердые, годные для более трудной работы, чем власть. Власть — дело легкое, сторожевое, неумелое, мертвое. Человеку власть человека не нужна.

У Прошки от Старика — почти истерика. Он наскакивал на бунтаря-деда. В голосе появлялись капризно-грозные ноты: «Не призна­ет в нас главных!» Он явно злился, дергал «прочих» за руки, за ноги и рубахи. А дедушка защищал, загора­живал собой эти руки, ноги и рубахи. Он знал свое: сидят тут, обдумывают жизнь людей — вот что стыдно, вот изначальная ложь. Страдания тела, неразрывно связанные со страдания­ми души, приводили артиста не к из­неможению и бессилию, как можно было бы ожидать, — к крепости духа, к проявлению силы протеста и веры в свою правоту. Отрицаю это — что предлагаю? И он не только сам выры­вался из гиблого места-ямы, из преде­лов чевенгурской преисподней — он «прочих» уводил за собой.

В точке пересечения страдания и спасения, веры не «первым», якобы владеющим истиной, но в Божествен­ную опеку над человеком, веры Бо­гоприсутствию в мире, несмотря на человеческие потуги создать «новую религию», «новое евангелие», — суть сцены «тихого бунта». Между яростью и стыдом, юродством и святостью роль эта вырастала у Галко до обобщений библейского масштаба. Из Старика он превращался в величественного Старца. С таким Старцем мистерия Дзекуна «Чевенгур» становилась би- блейскоцентричной. Мотивы Ветхого и Нового Завета смыкались, думаю, впервые на советской сцене. Воля Бога Отца была более взыскующей за грех дьявольской власти и богоот­ступничество, чем жертвенная любовь Бога Сына.

В воздухе саратовских спектаклей русского театра трагедии, «театра Платонова» в частности, вольно или невольно благодаря образам, создан­ным Александром Галко, не отпуска­ло меня и до сего дня не отпускает видение лица русского писателя Анд­рея Платонова. Лицо трагического одиночества в собственном, родном, яростном мире. Лицо художника, по­эта, драматурга, открывшего «бедным моим» космос слова и космос души. Они — сам Платонов и артист поруче­ния Александр Галко — рядом. Всег­да. Они учили любить, терпеть, нести свой крест и веровать.