Русский Париж дни зна­ли только понаслышке, большинство персонажей «Курсива» было лично им не зна­комо, и обилие новой информации с лихвой компенсировало субъективность (а по­рой и Предвзятость) оценок.

 

К числу горячих поклонников «Курсива» относился Сергей Александрович Рит- тенберг, до войны проживавший в Выборге (то есть тогдашней Финляндии), а затем перебравшийся в Швецию, где Берберова с ним познакомилась и подружилась. С энтузиазмом принял «Курсив» и родившийся в Эстонии поэт и критик Алексис Ран- нит, куратор (с начала 1960-х) славянской и восточно-европейской коллекции биб­лиотеки Йеля. И Раннит, и —- особенно -— его жена Татьяна, стали ближайшими дру­зьями Берберовой на всю дальнейшую жизнь.

Раннит принадлежал ко второй волне эмиграции, Состоявшей из бывших со­ветских граждан, оказавшихся за пределами СССР в военные годы и попросивших убежища на Западе. Эта читательская аудитория была достаточно многочисленной, но на нее, в свою очередь, Берберова рассчитывала мало. Причем особенно на тех, кто, в отличие от Раннита, родился и вырос в Советском Союзе и кого называли «но­выми эмигрантами».

И хотя Берберова охотно признавала литературную одаренность ряда вышед­ших из этой среды литераторов (Ивана Елагина, Владимира Маркова, Дмитрия Кле- новского, Николая Ульянова), ценила общество нескольких осевших в Нью-Йорке художников и музыкантов, а за пианиста и учителя музыки Георгия Александрови­ча Кочевицкого вышла (правда, фиктивно) замуж, о «новых эмигрантах» в целом Берберова была невысокого мнения.4 В письмах оставшимся в Париже двоюродной сестре и друзьям она неоднократно сетовала на свойственные этой среде провинци­ализм, необразованность, дурной художественный вкус, да и в «Курсиве» не обошла эту тему молчанием. Неудивительно, что абсолютное большинство «новых эмигран­тов», включая тех, с кем Берберова состояла до этого в переписке, в лучшем случае проигнорировали книгуЛ Ц

Конечно, нельзя исключить, что кто-то из них на «Курсив» отозвался устно, как это, видимо, сделал Владимир Марков. Но письменный отзыв прислал лишь соб­ственный муж Берберовой, Г.А. Кочевицкий. Такой способ общения между супруга­ми не вызывает особого удивления: к моменту выхода английского издания «Курси­ва» он и Берберова встречались нечасто, все меньше и меньше соблюдая декорум. В свою работу она Кочевицкого не посвящала, и он, очевидно, впервые прочел ее кни­гу в опубликованном виде, а прочитав, написал, что «просто потрясен», что над ины­ми страницами «пролил много слез».6 Однако и Кочевицкий счел нужным заметить, что «два-три абзаца», «две-три фразы» ему «очень не нравятся»7. И хотя он сдобрил свое замечание множеством комплиментов, именно эти «два-три абзаца» и «две-три фразы», связанных с характеристикой ряда персонажей «Курсива», стали источни­ком жестких споров, приведя к их дальнейшему отчуждению друг от друга.

Третью потенциальную аудиторию для издания книги на русском — россий­ского читателя, Берберова долго всерьез не рассматривала: возможность вый­ти на этого читателя представлялась если не заведомо нереальной, то крайне за­труднительной. Однако со временем стало понятно,; что на этот раз Берберова ошиблась.

■ ' st' St & -

Очевидное изменение идеологического климата в СССР, известное пс(д назва­нием «оттепель», появление непредставимых до этого публикаций, активное нала­живание отношений с Западом — научных, культурных и образовательных, в том числе и ставший повседневной реальностью студенческий обмен, все это говори­ло о том, что железный занавес, разделивший когда-то Россию и заграницу, суще­ственно приледнялся.

И хотя Берберова дольше многих других была склонна проявлять скептицизм, в конце концов она стала сдаваться под напором все новых свидетельств «оттепе- тей и воспоминаний, и нижайше просил прислать'ему книги*11 Его просьбу Бербе­рова тут же исполнила, отправив книги М.С. Каплану, владельцу книжного магази­на в Париже, а также послала Евтушенко взволнованный ответ. «...Письмо Ваше, Женя, было радостью, — писала Берберова. — Кланяйтесь Ахмадулиной, Вознесен­скому, Матвеевой. Хочу всех видеть в Принстоне, где придут Вас (т.е. вас) слушать не тыщи, как на площади Маяковского, а только 40 человек, но зато отборных слу­шателей, которым если только прошептать что-нибудь, — запомнят на 50 лет...»12 Это письмо Берберова заканчивала так