Результаты

К концу третьей недели наблюдался значительный прогресс: ребенок мог де­сятки раз правильно переписать сложнее слова, переписать больше десяти предло­жений без ошибок.

На четвертой неделе было принято решение вернуться в школу. Не без трудно­стей, но ребенок стал справляться со несложными заданиями, учителя отмечали про­гресс (ошибок стало заметно меньше, понимание заданий, прочитанных текстов — лучше). По окончании интенсивного курса коррекции мальчик был настолько вдох­новлен результатами, что написал текст для других детей. На тот момент написать этот текст без ошибок (к почерку требований пока не предъявляли) ему было очень сложно, ребенок переписывал текст несколько раз.

 рекомендуем техцентр 

В течение нескольких месяцев параллельно со школьной программой мы про­должали поддерживающие занятия, направленные на развитие и закрепление на­выков чтения и письма (2-3 раза в день упражнения по 5-7 минут, с учетом текуще­го состояния, тренировки не достигших автоматизма навыков). Позже занятия ста­ли реже, но в течение года я отслеживала динамику и при необходимости мы воз­вращались к упражнениям.

Год спустя, в 5-м классе, ребенок смог переписать тот же текст е первого раза, легко и гораздо более ровным почерком. Кроме того, в 5-м классе он выиграл ок­ружной тур олимпиады по математике, полностью адаптировался к школьной жиз­ни и смог выстроить хорошие отношения с одноклассниками. В 5-6-м классах маль­чик стал способен сам выбирать и читать книги, в том числе энциклопедии по исто­рии и учебники по программированию — материалы, по сложности превосходящие текущий школьный уровень.

ки истории и культуры. Впрочем, и здесь есть несколько взаимоисключающих школ: консервация (памятник-музей) и реконструкция (это когда церковь говорит, что она живая церковь, храм, а не музей, что важно намоленное место, а не памятник, и тогда все перестраивается с ломкой архитектурных канонов и кладется новая рос­пись поверх старой).

Можно и дальше на многих страницах развивать все эти нехитрые построения применительно к журналам и реликтам журнальной критики, но тяжеловесное вступ­ление-разъяснение и так уже несоразмерно предмету, — переучету критики.ру и просто критики.

Итак, большие статьи, или то, что находится на месте «большой статьи».

Елена Погорелая. Беатриче vs Недотыкомка: приключения

иронии в современной поэзии (Арион, № 2, 2017)

В самом деле, большая статья-обзор с исторической преамбулой и с аллюзией на статью Блока 1908 года, откуда и титульные Беатриче с Недотыкомкой, и исход­ная оппозиция смеха «звонкого», «созидающего» и смеха «разлагающего», «опусто­шительного». Впрочем, Блок писал про другое — про идею, а не про прием, про «бо­лезнь личности» (индивидуализм), а не про хорошую и плохую литературу. В конеч­ном счете, Блок пытался разобраться с романтической иронией, наследием «блиста­тельного и погребального» XIX века. Елена Погорелая не про это, она про Дмитрия Быкова и Линор Горалик, а еще — про несколько неожиданного в этом ряду Олега Чухонцева.

Кажется, все же «школьные пародии» Быкова (т.е. сюжетные стихи, написан­ные на классический, узнаваемый «голос») имеют отношение не к «приключениям иронии», а к эстрадной аттракции, к «стихам на случай». С Линор Горалик все ина­че. Вообще, когда готовишься к такому «переучету» и читаешь сплошь критические отделы, так или иначе обнаруживаешь ключевые имена и книжные события, т.е. некие тексты, про которые пишут все. «Так это был гудочек» Линор Горалик —- именно такая книга. Про нее уже второй год пишут все, более или менее одними и теми же словами. Пишут в том духе, что это очень страшная книга (еще бы — там все про смерть и от лица смерти). Елена Погорелая пробует «соскочить с темы»: «она пугает, а мне не страшно», но тут же сама себя одергивает: страшно, очень страшно, ведь это же такой «карнавал» и «эстетика насилия». Возможно, имело смысл задаться вопросом, как устроены эти «игрушечные волки» (если они, в самом деле, игрушеч­ные). В конце концов, если это иронический прием, то как он работает? Но у Елены Погорелой все гораздо проще, она с ходу определяет все эти игры как «иронию для своих», для тех, кто понимает: эти смертельные сюжеты, — говорит она, —^проис­ходят «не в реальности, а в сознании, причем в сознании представителя определен­ного культурно-социального слоя — потому что, увы, настоящие малолетние жерт­вы педофилов в большинстве своем не владеют навыком остранения и интертексту­альной диссоциации». Тут удивляет даже не столько предположение, что стихи дол­жны писаться на языке их героев, а смерть автора и героя должна происходить в реальности (а что ж тогда литература?), но, в принципе, исключение себя — крити­ка из «своих», т.е. из профессионального круга. Притом что действительно, эти сти­хи «для своих», но ведь любые стихи сегодня — «для своих», а было бы иначе, мы бы имели другие тиражи и другую картину.

В логике этой статьи «приключения иронии» происходят во все -более сужаю­щемся поле: эстрадный Быков — «для читателей», Горалик — «для своих», наконец, Чухонцев, по мнению Погорелой, играет «сад для себя». Хотя по всему выходит, что не столько «сам для себя», сколько «сам по себе». Заключает Погорелая опять-таки Блоком и его «созидающим смехом», но нет ничего более далекого от блоковского развенчания личности и вслушивания в революционную стихию, чем Чухонцев, который сам по себе.