• Сколько же вам в ту пору было?
  • Я с тридцать пятого года, - напомнил Фёдор Петрович. - Вот уж считай - восьмилетку закан­чивал... Многое чего запомнил, и, конечно, не по- взрослому - подростком, значит, был, но крепко запомнил. Да и не зря говорят, к старости далёкое видится лучше, чем вчерашнее. Картины, которые в детстве отпечатались, с годами уж взрослым умом перебираю.
  • Вы мне о послевоенной Шойне расскажите. Я городской, и плохо жизнь в посёлке на тот час представляю.
  • Людно было. Даже зимой почти всем работа находилась. Сами посёлок строили, и у вояк на окраинах дела нашлись. Маяк, например. Снача­ла стоял он деревянный, в конце пятидесятых от­строили его в бетоне. Вояк хозяйство - говори­ли, чтоб из вашего Северодвинска подлодкам в Гремиху ходить. Гремиха-то всего двести кило­метров от нас. Дядя Миша Якутин маяк первым принял. Аэродром позже появился. Народ, зна­чит, в основном морем приезжал-выезжал. Всё лето архангельские каботажники на рейде, чаще других - «Мудьюг» и «Юшар». Но главное - завод и причалы. Летом они в три смены стучали, ды­мы их, если ветер с моря, всю Шойну накрывали. Вот уж - рыба, рыба, рыба. На стене клуба плакат нарисованный, большой - метра четыре на два с половиной: мордатый мужик, шкиперская бо­родка у него, сам в зюйдвестке - сеть выбирает, и за спиной у него не то мотобот, не то сейнер си­луэтом, а спереди, немного ниже - лозунг белы­ми буквами: «Накорми страну, рыбак!». Как не на­кормить?! Старались, конечно. Орденоносцы-
    трудовики Зимнего берега отсюда, из шойнин- ских бригад пошли. Не то, что план делали, а уловы ставили рекордные! На ордена в Москве не скупились. А каждому рыбацкому ордену - вся Шойна радовалась.
  • Ну и как же радовалась? Наверняка в том же клубе собирались? Клуб большой?
  • Большой, на берегу реки стоял. На праздни­ки, как в любой деревне - народу - не протолк­нуться. Но мы, ребятня шустрая - где взрослые, там и мы, глазастые... На сцене - трибуна, стол под зелёным сукном. Кумачовое знамя, значит, всегда на самом видном, почётном месте. На­чальство тоже - серьёзные дядьки, из Мезени, Нарьян-Мара, реже из самого Архангельска. Сначала - политическая часть. Нам, подросткам, она неинтересная - не понимали ничего. После речей - вручение орденов и медалей. С этим по­нятно - дело простое, хорошее, и люди все зна­комые. Вот уж мы свои ладоши не жалели.
  • А после - танцы?
  • Как без них, когда половина посёлка - моло­дёжь?! Танцы обязательно!
  • Под оркестр, наверное?
  • Оркестр, не очень большой, приезжал с на­чальством только по случаю торжеств. Гимн иг­рал, ещё «Марш коммунистических бригад» или что-то вроде того, но чаще туш. Танцев под ор­кестр не помню. Танцы обычно под гармошку, баян или патефон. Если гармонистов не находи­лось, но такое редко, тогда пластинки. Патефон очень запомнился - трофейный, германский - корпус тёмно-зелёного цвета, на латунной таб­личке красивыми буквами - «Electrola Nowawes und Berlin».

Я посмотрел в окно. Пустой двор. Песок. Сараи, стойки вешала и дюралевая лодка. Ничего не из­менилось. И большая чёрная собака всё ждала ко­го-то.

  • Жаль ненадолго всем той радости хватило. - неожиданно сказал Фёдор Петрович.
  • Ненадолго? - переспросил я.
  • Вот уж скоро у нас перемены пошли. Хотя, что ни путина - сейнеров тьма-тьмущая, и на рыбацкую удачу не жаловались. И, что ещё надо - не война, работай - заработки хорошие, жи­ви и достатку в доме радуйся. А радость от лю­дей ушла. Будто удача оказалась не настоящей, краденой. Работать значит работали, но без воодушевления, иные с зубовным скрежетом, что ли. И праздники в Шойне другими стали. Гуляли мужики с каким-то отчаяньем, даже ос­тервенением, и крепко выпивали... Драки кро­вавые случались!
  • Когда же вы такие перемены заметили?
  • В людях?
  • Ну да.

Фёдор Петрович чуть придвинулся ко мне и сказал тише обычного:

  • Давно, ещё подростком. Но не задумывался - отчего они так. Мальчишке ли над тем размыш­лять? Я взрослым умом ответ искал.
  • А что сейчас думаете?
  • Люди зло в промысле увидели.
  • В каком смысле?
  • Слова такого «экология» поморы, понятно, не знали - его в наше время придумали. Но кто умом широко раскидывал, уж тогда понимали, чувствовали - быть беде...
  • Ну как люди могли такое чувствовать? - усом­нился я. - В биологическую науку никто не лез, всё просто: время несытое и задача поставлена ясная - накормить страну, сами же рассказывали. А тут, у Канина - рыбы прорва несметная! Какая может быть интуиция?
  • Пускай не интуиция, пускай по-другому назы­вается, но что-то вроде того было, - убеждённо возразил Фёдор Петрович вздохнул, опять пригла­дил ладонью свои прямые волосы и продолжил. - Вот послушай, что я вычитал, нашёл...

Он поднялся из-за стола, шагнул к ближней на­стенной полке и взял с неё толстую книгу. Про­честь название я не успел, лишь обратил внима­ние - потёртая обложка тёмно-зелёного цвета, се­рый со слабой желтизной коленкор - видимо не новое издание. Нужную страницу Фёдор Петро­вич открыл сразу же - на ней закладка оставлена, стал читать:

  • Северный рыбопромышленник начала ХХ века Спаде К.Ю... Прожил на побережье Мурмана и Белого моря полтора года. Хотел создать круп­ное рыбное предприятие, имел свои суда-трауле­ры. Ратовал за траловый лов тогда, как поморы промышляли ярусами. В начале 1912 года прочёл свой доклад «О развитии тралового лова рыбы» в архангельском Обществе изучения Русского Се­вера. Доклад взбаламутил поморов. В Сумском Посаде, Патракеевке и некоторых других сёлах в связи с этим произошли волнения местного на­селения. Поморы опасались, что лов тралами от­рицательно повлияет на промысловую обста­новку - изменит естественное состояние мор­ского дна, а тралы ещё и будут рвать снасти-яру­са. Поэтому они потребовали не проводить лова тралами ближе, чем 40 вёрст от берега.

Фёдор Петрович строго посмотрел на меня:

  • Как это понять? l9l2 год. Поморы тралу про­тивились. Почему? Боялись, что ухудшит про­мысловую обстановку. И причину называли - по­вреждение естественного состояния дна, значит, знали - там же рыба кормится! Вот уж и биологи­ческих факультетов не заканчивали, и термина «экология» ещё не было, и никакого ПИНРО, чтоб остеречь, а по жизни опыт им подсказывал - нельзя так.