Резван Хасанов

Тазият1

Повесть

1

Ранним утром раздался звонок от отца. Он никогда не баловал меня звонками. В особенности теперь, когда в них отпала всякая необходимость, поскольку я, завершив учебу в университете, третий месяц безвылазно проживал с родителями в одном доме. Было ясно, что только чрезвычайное событие могло заставить отца позвонить мне. Пока нажимал на кнопку «ответить», я быстро перебрал в уме всех, кто потенциально мог умереть этой ночью. Циничный рефлекс, развивающийся, когда долго живешь в окружении пожилых людей, с недавних пор срабатывал у меня на автомате и начал принимать параноидальную форму.

 

Первой вспомнилась соседка, парализованная слепая старуха, переехавшая сюда год назад вместе с семьей младшего сына. Я видел ее лишь однажды, когда брат потащил меня к ним на прошлый Курбан-байрам[1] [2] [3]. Тяжело дыша беззубым ртом, старуха полулежала на высоко поднятой подушке в окружении многочисленных родственников и едва различимо своим тихим обреченным голосом говорила о том, что многие забыли о скоротечности жизни. Больше я к ним не заходил. Но всякий раз, когда перед их домом одновременно останавливались машины всех троих ее сыновей, становилось ясно, что бабка совсем плоха. Мама же моя последние две недели усиленно убиралась в доме и во дворе на тот случай, если родственники потенциальной покойницы будут приходить к нам с тазията на перекусы.

В мыслях замаячило еще имя двоюродного дяди с маминой стороны. Глубокий старик уже давно и тяжело болел. К нему дважды приходил мулла, читал суры из Корана и засвидетельствовал завещание; однако дядина смерть по каким-то причинам всякий раз откладывалась.

 

  • Вставай. Расула убили.
  • Кого? Какого еще Расула?
  • Опять до трех ночи за компьютером сидел? Совсем не соображаешь? Расула, говорю, убили, дружка твоего. Договорился, философ, тюкнули его.

Отец говорил в своей привычной манере, чеканя слова. Оторванный ото сна, я долго не мог взять в толк, что произошло: некто Расул, философ, много болтал, за что в итоге поплатился жизнью. Из всех знакомых мне Расулов на философа походил только один человек, но наши отношения c ним давно перестали быть дружескими.

  • Алиева Расула? сына Мурата? — Отец утвердительно хмыкнул в трубку. — Кому понадобилось его убивать?
  • Мало ли кому не нравились его опусы про религию. За такое и убить могли. Да хоть эти...

Отец несколько замялся и чуть погодя продолжил:

  • Ну, ты понял, кто. По телефону не хочу говорить. Сходишь на тазият и узнаешь все.

Признаться честно, я совершенно не понимал, о каких опусах идет речь и кто мог из-за них расправиться с Расулом. Но спрашивать отца обо всем этом не стал, заранее предвидя его реакцию.

  • Давай вставай, Ибрагим, быстро. Нельзя спать, когда кто-то умер по соседству. Я в магазин поеду, сегодня новый товар должны завезти, надо проконтролировать. А ты иди к ним, нехорошо, если никого из нашей семьи не будет. Реализаторша1 к одиннадцати часам только придет. Я тогда сразу на кладбище подъеду. Думаю, его после обеденного намаза будут хоронить.
  • Погоди, а что говорить-то надо? Просто так зайти? Дуа надо делать?
  • Со своим компьютером совсем от людей отвык, хайван[4] [5] и то больше тебя знает. Подойдешь, значит, к их дому, там наверняка будут идти люди. Дождешься кого- нибудь из старших и зайдешь следом. Все будут делать дуа[6], потом подойдешь к родственникам и скажешь слова соболезнования. И стой там, если что, тебя молодежь подтянет, там всякие хлопоты возникают.

С этими словами отец положил трубку, а я начал впадать в безнадежно депрес­сивное состояние, неизбежное, если утро начинается подобным образом. Мое нутро отказывалось понимать, зачем куда-то бежать сломя голову, будто в сложившихся обстоятельствах я мог чем-то помочь. Но окончательно меня добивало осознание того, что смерть несчастного не вызвала во мне ровным счетом никакой реакции, хотя бы немного походившей на сочувствие. За последний год я так свыкся с ожиданием чьего-то ухода из жизни, что смерть превратилась не более чем в ритуальную процедуру. Конечно, Расул не был моим близким другом: школьный товарищ, с которым, как это часто случается, пути разошлись сразу после выпуска. Мы поступили учиться в разные города и за пять лет учебы виделись два раза и не чаще этого переписывались в социальных сетях. И учитывая устоявшееся во мне отношение к смерти, собственное равнодушие можно было бы как-то внутренне оправдать. Но сколько бы я ни пытался погрузиться в метафизические глубины, укрепляя в себе понимание ценности жизни, все выходило пошло до тошноты. Я метался, как шарик для игры в пинг-понг, пытаясь заглушить воспоминания, которых стыдился. Но словно бешеные псы они накидывались одно за другим. Особенно я не любил вспоминать похороны бабушки. Ничто не ввергало меня в состояние такого полного внутреннего хаоса, как воспоминание о том дне. И ведь ничего дурного я не сделал тогда, я всего лишь плакал на похоронах. Но эти слезы, этот мокрый поток, который я не мог остановить целый час, подобно кислоте разъедали мое рациональное начало.

Я быстро оделся, но вспомнив, что нужно чем-то прикрыть голову — на наших похоронах нельзя стоять с непокрытой головой, — долго не мог решить, что надеть — кепку или тюбетейку. Головные уборы я ношу редко, даже зимой предпочитаю просто накинуть капюшон. Моя черная кепка, которую я надевал на все траурные мероприятия последних пяти лет, как назло куда-то пропала. Пришлось рыться в старом мамином сундуке, где хранилась отцовская коллекция тюбетеек. С каждым годом их становилось все больше и больше наряду с четками — обычные подарки от паломников, побывавших в хадже[7]. Отыскав более-менее приличную темно-синюю тюбетейку из велюровой ткани, я спешно вышел из дома.

Погруженный в мысли о предстоящих похоронах, я еще долго стоял перед воротами, оглядываясь то в одну, то в другую сторону, будто надеялся кого-то увидеть на тихой и безлюдной улице этим ранним утром. За две недели, что я не покидал границ своего дома, ощущение чуждости окружавшего меня мира только усилилось. Моя родная улица, где я родился и прожил большую часть жизни, Срединная улица, как называли ее все, подчеркивая центральность ее местоположения, показалась мне столь покинутой и жалкой, как никогда прежде. Я смотрел по сторонам, вспоминая эту улицу десятью годами ранее, и видел необратимость увядания, которым она охвачена. Увядающим было абрикосовое дерево, навалившееся своими толстыми ветками на высокий забор, который и сам изрядно покосился под многолетней тяжестью, увядающим был дом напротив, который, сколько себя помню, всегда был пуст и теперь медленно разрушался. Его окна были выбиты еще несколько лет назад, а куски шифера сорвало с крыши сильным ветром. Теперь, когда в огородах был собран урожай кукурузы, просматривались увядающие дома людей с вычищенными дворами и старыми саманными сараями, откуда доносились истошные крики старых петухов.

Я вновь огляделся по сторонам и медленно зашагал по краю дороги, пытаясь не испачкать замшевые туфли. Расул жил через три улицы от нас: его дом с просторным внутренним двориком и высоким виноградником у самых ворот стоял рядом с отделением почты.

Пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей, я вытащил из кармана телефон и зашел на страницу Расула в «фейсбуке». Судя по обновлениям, в последний раз он посещал свою страницу год назад, когда выложил фотографию из Иерусалима. На ней Расул был запечатлен внутри мечети: сидит на красных коврах. Я приблизил изображение на экране и вновь вспомнил его красивое лицо с большими зелеными глазами. К фотографии прилагался небольшой комментарий: «Мечеть Аль-Акса. Попасть сюда оказалось не так легко. Охранники у ворот заставили читать суры из Корана. Забавно, прежде никогда мне не приходилось доказывать, что я мусульманин. Разве знание сур может быть доказательством того, что человек — мусульманин? Чувствую повсюду Его присутствие. Хотел бы тут остаться подольше».

Фотография Расула напомнила мне о том времени, когда мы вместе ходили к моему дяде на уроки чтения Корана...

Нам тогда едва исполнилось тринадцать. На дядиных уроках Расул был лучшим: у него был красивый, полновесный, успевший заматереть за лето голос, и суры в его исполнении звучали очень мелодично. Он был музыкально одарен и тонко чувствовал, где нужно растягивать слова, а где произносить быстро, где какую делать интонацию. Дядя был в восторге от него; меня же, ходившего через раз и ничего не учившего, сильно ругал. Расул быстро запоминал суру за сурой и вскоре мог уже читать «Амму»1. Одурманенный открытиями юношеской жизни, я забросил уроки. Расул же продолжил занятия и вскоре начал молиться. Он ходил на кладбище на главные мусульманские праздники и за каждую могилу, над которой читал «Амму», получал небольшую плату.

А ведь невозможно было предвидеть, что дядины уроки окажут столь серьезное влияние на Расула, что в той тесной, душной комнатенке, где всегда стоял специфический запах соленых огурцов и старых дядиных вещей, впитавших в себя его пот и плоть, в маленькой детской голове происходило зарождение большой силы, которая должна была определить все его существование. И со смертью дяди нить, которая связывала Расула с миром намазов, стихов из зеленой книги и хадисов, не оборвалась, а видимо, все больше и больше влекла его своим покоем и степенностью — состояния, которые всегда были мне чужды.

Сколько раз я задавал себе один и тот же вопрос: почему я, выросший в этой же самой среде и посещавший те же самые уроки чтения Корана, я, видевший молящимися бабушку, отца, мать и брата, слышавший каждые утро, обед, полдень, вечер и ночь распевные звуки азана, не воспринял религиозность, не испытал потребности в том, чтобы в земном поклоне преклонить голову перед Господом, в существовании которого при этом никогда не сомневался? Почему даже со временем, когда ломались старые юношеские взгляды и происходило духовное возмужание, а мысли о смерти из редких и единичных превратились в постоянные, я по-прежнему не испытывал в этом острой нужды?

Только однажды, когда мне было шестнадцать лет, поддавшись уговорам брата, я решил попробовать совершить молитву. Это был знойный летний день, я надел чистую одежду и направился к виноградному навесу в спасительный тенек. В одной руке я держал невысокую табуретку, зеленая краска которой высохла и осыпалась прямо на ходу, в другой нес дедовский кумган — чугунный кувшин с водой, предназначенный единственно для омовения. Еще один кумган всегда стоял возле туалета на заднем дворе и постоянно должен был быть заполнен водой; следить за этим было моей обязанностью. Слово «обязанность» мне не нравилось никогда, и в меня не раз летели пустые чугунные кумганы. Я уселся на табуретке, поставив кувшин рядом и, как полагается, тщательно совершил омовение. Солнце пекло так сильно, что пока я домывал в последнюю очередь стопы ног, прежде увлажненные части тела успели высохнуть. Оставив табуретку и кувшин под навесом, я зашел в дом, постелил себе новый коврик, который мама хранила для какого-то тяжелобольного родственника в качестве подарка, надел белую узбекскую тюбетейку с золотистой вышивкой, положил на коврик зеленые четки и встал ровно на край ковра.

Я делал все то же, что и остальные, как учили меня сначала дядя, потом старший брат и, наконец, Расул; все точно так же, как было написано в небольшой брошюре, которую брат принес из мечети. И каково было мое разочарование, когда закончив, я понял, что не испытал во время этого действа совершенно никаких чувств. Все, что я делал, все, что говорил, не тронуло меня. Я задавался лишь одним вопросом: зачем я это делаю? Во всем этом было только механическое следование инструкции и произнесение текста, значение которого мне было совершенно непонятно. Между тем я жаждал испытать новое для себя грандиозное чувство, ощутить через слияние тела и духа связь с чем-то сверхъестественным. Я думал в молитве утихомирить свое томление и кипевшие страсти, вместо этого — испытал странное чувство растерянности и непонимания.

 

Резван Хасанов родился в 1992 году в селении Кизляр Моздокского района Республики Северная Осетия—Алания. В 2014 году окончил Пятигорский государственный лингвистический университет, факультет международных отношений. До этого нигде не публиковался.

[2] Тазият (араб.) — соболезнование, место для соболезнований. В ряде кавказских языков — многодневное мероприятие, сопровождающее похороны покойника; включает в себя ряд ритуалов. Тазият — место для соболезнований в доме покойного, где собираются мужчины с утра и до самого вечера, обычно в течение четырех дней.

[3]  Мусульманский праздник жертвоприношения.

[4]  Продавщица.

[5] Животное (кумык.).

[6] Молитва, предполагает чтение коранических сур.

[7] Паломничество в Мекку.

Сура Ан-Наба (Весть). В суре утверждается истинность воскрешения.