Михаил Румер-Зараев

Еврейско-арабский симбиоз: столетия связей и противоречий

Для начала определимся с термином. Симбиоз — слово, заимствованное из биологии. Оно означает длительное сожительство организмов разных видов, обычно приносящее им взаимную пользу, — скажем, сожительство гриба и водоросли, которые вместе образуют лишайник, или рака-отшельника и кораллового полипа- актинии, живущей в его раковине. Применительно к народам этот термин означает пребывание одного народа в среде другого, правда, не всегда приносящее пользу обоим.

 

Три цивилизации. У евреев — народа рассеяния — такое сожительство проходит через всю его историю. С кем только им не приходилось сожительствовать. А если мыслить цивилизационными категориями, то можно назвать три великие цивилизации, с которыми еврейский народ вступал в контакт, после того как создал собственную уникальную культуру.

Уходя в древность, назовем прежде всего греческую цивилизацию, с которой евреи соприкасались в разных эллинистических государствах почти тысячу лет. В Палестине во II веке до н. э. важным эпизодом этого общения было восстание Маккавеев, ставшее следствием попыток эллинизации страны. Проявлением греко­еврейского симбиоза был написанный по-гречески Новый Завет. И хотя иудаизму с ним пришлось расстаться, значительную часть этого творения следует рассматривать как продукт еврейского гения. На греческом писались сочинения еврейского философа Филона Александрийского, во многом ставшие основой средневекового мировоззрения, исторические труды Иосифа Флавия.

Вторая такая великая цивилизация — арабо-мусульманская, симбиоз с которой на протяжении многих столетий, собственно говоря, и станет предметом нашего разговора.

И, наконец, третья цивилизация — романских и германских народов Западной и

Румер-Зараев Михаил Залманович — прозаик, публицист, постоянный автор «Дружбы народов». Долгие годы работал в российских газетах и журналах «Московская правда», «Сельская жизнь», «Огонёк», «Век». Автор книг: «Семейное поле», «По следам Смоленского архива», «Сошествие в ад», «Одиночество власти». В настоящее время живет в Берлине, где редактирует русскоязычную газету. Последние публикации в «ДН»: «Столыпинский проект. Почему не состоялась русская Вандея» (№1, 2012); «Другая жизнь и берег дальний» (№ 11, 2012); «Возвращение на землю. История о том, как один крестьянин сто горожан прокормил» (№ 3, 2014).

 

Центральной Европы, единение с которой у евреев началось тысячу лет назад и достигло высшей точки в конце XIX — начале XX века. Этот симбиоз привел к таким трагическим событиям еврейской истории, как изгнание евреев из Испании в конце XV века и Холокост, проведенный Германией в середине XX века. Но он же породил такие культурные явления, как языки ладино — на романской основе и идиш — на немецкой.

К началу XIX века на идише говорило большинство еврейского народа, и это объясняет то обстоятельство, что родственный идишу немецкий язык вплоть до конца Первой мировой войны стал литературным средством еврейской культурной и общественной деятельности. Ведь даже сионистские конгрессы проводились на немецком языке.

Результатом еврейско-немецкого симбиоза можно считать и Гаскалу — еврейское просветительское, культурное и общественное течение, возникшее в Германии в середине XVIII века и выступавшее против культурно-религиозной обособленности еврейства. Его ведь недаром называли берлинским просвещением.

В сущности, и российские евреи с их ментальностью, культурой, русским языком, сменившим идиш предков, являются следствием движения восточно­европейских евреев в Польшу, а затем в Россию и стало быть порождением российско­еврейского симбиоза.

Набатеи. Вернемся, однако, к заявленной теме — еврейско-арабскому симбиозу. Есть такая точка зрения, что арабская история начинается с возникновения ислама, деятельности его пророка Мухаммада и последовавших арабских завоеваний, так же как еврейская история начинается с деятельности Моисея, исхода из Египта и последовавшего завоевания Ханаана.

Заметим, однако, что большинство образованных европейцев, если их спросить о степени близости евреев и арабов, скажут , что те и другие принадлежат к семитской расе. Но слово «семитский» было придумано в конце XVIII века для обозначения группы близкородственных языков, из которых тогда наиболее известными были иврит и арабский.

Это слово происходит от имени Сима или Шема, одного из трех сыновей библейского патриарха Ноя. Однако в Библии иврит называется «сефат Кнаан» — язык Ханаана, так как на нем говорили обитатели Палестины еще до завоевания ее израильскими племенами, что подтверждается археологическими раскопками.

Хананеи же в Библии рассматриваются как потомки другого сына Ноя — Хама, следовательно, иврит должен был бы называться не семитским, а хамитским языком. Тем не менее чисто лингвистический термин «семитский» стал обозначать расу с определенными физическими, психологическими и социальными особенностями.

Между тем общее расовое происхождение народов, говорящих на семитских языках, с точки зрения некоторых ученых вообще безосновательно, а сам миф о семитской расе по их мнению псевдонаучен.

Больше реальных оснований, полагают они, у популярного представления, что евреи и арабы являются двоюродными братьями, потому что происходят от Исаака и Измаила — сыновей Авраама, хотя в Библии нет свидетельств, что Измаил был праотцом арабов, в то время как Мухаммад сделал это утверждение краеугольным камнем своей веры.

Измаил, очевидно, было название древнего племени, которое вскоре исчезло из истории, и потому слово «измаильтяне» стало употребляться в Библии как общее обозначение обитавших в пустыне скотоводов, которые занимались набегами или водили караваны. К ним принадлежали мидианиты, которым был продан библейский Иосиф.

Термин «измаильтяне» охватывал и набатейцев — арабов, говоривших на арамейском языке, распространенном на всем Ближнем Востоке, с которыми евреи поддерживали деловые отношения в период Второго храма.

Между III веком до н. э. и I веком н. э. они населяли территории современных Иордании, Южной Сирии, Северной Аравии, пустыни Негев, Синайской пустыни. Между 70-ми годами II века до н. э. и 106-м годом н. э. они создали довольно крупное государство, которое состояло в самых тесных отношениях, то дружественных, то враждебных, с евреями в судьбоносные времена Маккавеев и правления Ирода. Это было первое в истории арабское государство, жители которого перешли от кочевого существования к оседлому и занимались сельскохозяйственным трудом подобно их соседям-евреям.

В конце концов оно было завоевано римлянами и превращено в одну из римских провинций с тем, чтобы окончательно исчезнуть с арены мировой истории. Память о нем носит разве что археологический характер. Она запечатлена в древнем городе Петре — столице набатейского царства, ставшей архитектурной достоприме­чательностью Иордании, посмотреть которую съезжаются туристы со всего света.

После распада Набатейского царства бедуины Северной Аравии начинают захватывать горные сельскохозяйственные и высокоразвитые области Южной Аравии (там, где сейчас Йемен), поглощая ее древнее население и формируя людские ресурсы, которые впоследствии понадобятся для арабского завоевания Ближнего Востока.

Постепенно мы подходим к ставшему ключевым событию арабской истории — возникновению ислама.

Возникновение ислама. Итак, VII век. Главные события на сцене мирового политического театра разворачиваются в столкновении Византии и Персидской империи Сасанидов. Эта война продолжалась 19 лет, и обе стороны рассматривали ее как сражение между двумя мировыми религиями — христианством и зороастризмом, который тогда исповедовали персы.

Речь шла о борьбе не столько за преходящие политические выгоды, сколько за торжество абсолютной истины, как она виделась каждой стороне. И недаром византийская армия шла на персов, неся впереди себя иконы Христа и Богородицы — как знаки небесной помощи. Но при этом на кону стояли такие весьма важные и для той и для другой стороны земли, как Анатолия, Сирия, Палестина, Египет, Месопотамия, Армения... Они переходили из рук в руки, но в конце концов византийский император Ираклий вторгся со своим войском в Персию и разгромил армию царя Хозроя близ Ниневии. А дальше произошло событие, не замеченное никем из современников, но оказавшееся миной замедленного действия, взорвавшейся через двадцать лет и изменившей силой своего взрыва политические очертания всего Древнего Востока.

Когда Ираклий в 629 году принимал поздравления с победой от разных владык, в Константинополь пришло письмо от некоего арабского шейха Мухаммада, объявившего себя Божьим пророком и призывавшего императора принять его веру. Подобные письма были посланы царям Персии, Эфиопии, губернатору Египта, но воспринимались они, по-видимому, как некий курьез, как послание безумца.

Через три года этот шейх умер. Однако еще пару десятилетий спустя его имя стало греметь по всему миру, а его наследники завоевали и Сирию, и Египет, уничтожили остатки Персидской империи, убили последнего царя из династии Сасанидов и вышли на Аму-Дарью. Они, как и их византийские и персидские предшественники, вели войны за конечное торжество своей религиозной истины.

Причины победительного шествия ислама и создание за сравнительно короткие сроки его огромной империи могли бы стать предметом особого и весьма непростого разговора. Скажем только, что успех Мухаммада сначала как религиозного, а затем и как военного лидера, объясняется не только его политическим гением, но и тем, что он как никто другой понимал арабов, разделял все чувства и все предрассудки своего народа.

Это позволило ему оставить после себя прочную организацию, выживание которой было гарантировано Кораном — книгой, несущей в себе не только слово Божие, содержащей не только мудрые изречения, притчи и рассказы, но и правила ежедневного поведения, управления империей и полный свод законов.

Сила ислама была в его простоте и доступности. Один бог на небе, один глава правоверных на земле и один закон — Коран, по которому этот глава — халиф — правит. В отличие от христианства, проповедовавшего мир, которого оно не могло достигнуть, ислам открыто шел с мечом. Бедуины, и раньше грабившие в пустыне караваны купцов, теперь, делая это, громили неверных и чувствовали себя миссионерами. Они включались в завоевательное движение, захватывали территории, получая за эти миссионерские завоевания благословение пророка и обещание райских благ в случае гибели в джихаде — священной войне.

При преемнике Мухаммада Абу Бакре, правившем всего два года, был завершен захват Аравии. Следующий же халиф — Омар — за десятилетний срок своего правления завоевал Сирию, Палестину, Египет, Ирак, часть Ирана и заложил основы государственной организации арабов в завоеванных странах — наместничество, военные лагеря, систему сбора и распределения средств, ввел мусульманское летосчисление (хиджру).

Теперь главными врагами Византии были не персы, а арабы, воспринимаемые ромеями как варвары, подобно тому, как столетия назад римляне воспринимали германцев, готов, вандалов. Но арабы, в отличие от западных варваров, несли с собой четкую и доступную завоеванным народам религиозную идею.

На первых порах император Ираклий думал справиться с новыми варварами местными силами, но когда арабы захватили южную Сирию, включая Дамаск, и приблизились к Иерусалиму, который уже был святым городом христианства, пришлось двинуть против новоявленных завоевателей многонациональную имперскую армию.

После сокрушительного поражения византийцев у реки Ярмук Сирия и Палестина за короткое время были завоеваны арабами. Оборонялся лишь возглавляемый патриархом Софронием сильно укрепленный Иерусалим. Эта оборона длилась два года. В конце концов патриарх, понимая, что сопротивляться штурму города — значит обречь его на разорение и резню населения, принял решение о капитуляции, выдвинув только одно условие: Иерусалим будет сдан лишь самому халифу Омару.

Возможно, что в этом виделся некий религиозный смысл — христианский патриарх сдает город религиозному лидеру мусульман. Как бы там ни было, но Омар прибыл на встречу с Софронием, чтобы оговорить условия сдачи. Престарелый патриарх в своем торжественном облачении встретил Омара на Масличной горе и был поражен бедуинской простотой халифа. Тот прибыл на белом верблюде, в засаленной одежде из верблюжьей шерсти, с мешком фиников, притороченным к седлу. Софроний, привыкший к пышности византийского двора, усмотрел в таком аскетизме нового владыки оскорбление. Он горестно сказал своему окружению: «Воистину это мерзость запустения, предреченная пророком Даниилом, водворившаяся на месте святом». Он предложил Омару переодеться и распорядился, чтобы принесли сидоний — обычную одежду высокопоставленного византийца. Но Омар оставался в сидонии ровно столько времени, сколько понадобилось для стирки его одежды, а потом снова облачился в свою хламиду из верблюжьей шерсти.

В этом бытовом эпизоде — противопоставление двух миров: формирующегося исламского, пока еще несущего в себе простоту и аскетический порыв новой религии масс, и христианского, уже обросшего обрядами и выработавшего изощренное религиозное мышление.