2

  • Ну и куда мы теперь будем ездить? — спросил меня Иванченко, когда я столкнулся с ним во Внукове.
  • А что такое?
  • Домов творчества не осталось. Ялта, Коктебель, Пицунда и Дубулты уже заграница.
  • Действительно, — почесал я затылок. — В России, кроме «Малеев­ки», больше ничего нет.
  • Переделкино. Но зачем оно, если у нас Внуково?

Это была чистая правда. Домов творчества во всех перечисленных ме­стах было жалко, но меня больше беспокоило Внуково. Оно тоже загиба­лось, и так же стремительно, как и СССР.

Сначала закрылся буфет, затем отключили котельную, и прошлую зи­му наш поселок пережил только благодаря Шиму. Он велел, во-первых, не отключать электронагревательные приборы, а во-вторых, в сильные морозы постоянно сливать воду из бачков в туалете.

  • Главное, чтобы не замерзла вода в стояках, — сказал он. — Выжи­вем только в том случае, если сохраним систему отопления.
  • Но ведь это не последняя зима, — сказал я. — Какие у нас перспек­тивы?
  • Я договорился, чтобы к нашим коттеджам подвели газ.
  • Откуда здесь газ?
  • Миллионеры тянут к себе на участки трубу. Через наш поселок сделать это гораздо дешевле, чем в обход. Я говорю: прокладывайте через нас, но ответвление к каждому коттеджу. Они согласны.
  • А что Литфонд? — спросил я.

Это был ключевой вопрос. Судьба писательского поселка была полно­стью в руках руководства Литфонда.

  • Бобенко хочет нас продать.
  • Как продать? — поразился я.
  • Целиком, — пожал плечами Шим. — Размораживается отопление, мы отсюда выезжаем, и он втихаря продает поселок какому-нибудь «Лу­койлу». Сейчас все так делают.

Это было похоже на правду. Общественную собственность сейчас не продавал только ленивый. А Бобенко на ленивого похож не был.

В писательское сообщество он попал по разнарядке. Бобенко работал инструктором райкома партии. Однажды его вызвало начальство и велело отправляться на службу в Московское отделение Союза писателей.

  • Какой из меня писатель? — стал отнекиваться Виктор Иванович. — Я и книг-то не читал.
  • А вам и не надо читать, — сказало начальство. — В школе небось Толстого проходили?
  • Проходил, — потупил глаза Бобенко.
  • Этого достаточно. В Союзе писателей будете распределять квартиры, машины и прочее по мелочам. А главное — выдерживать линию партии.
  • Может, меня все же к артистам? — в последний раз попытался от­казаться Бобенко. — Я петь люблю.
  • С писателями тоже кому-то работать надо, — одернуло его начальство.

И Виктор Иванович пошел на постылую службу. Очень скоро он стал

писателей не только презирать, но и ненавидеть. Народ был пустой и вздорный, каждый старался урвать себе кусок побольше, а некоторые и вовсе оказались хамами. Изредка в застолье Виктор Иванович затягивал украинскую песню, но все это были тоскливые причитания. «Ой ты, доля, моя доля, доля несчастливая...»

В первые годы ельцинского правления Виктор Иванович успел про­дать изрядную часть литфондовского имущества, но с поселком во Вну­кове случилась промашка. Бобенко поехал на охоту с товарищами, и на каком-то там километре Минского шоссе «Волга» с пятью пассажирами лоб в лоб столкнулась с грузовиком. Не выжил никто.

Таким образом, на какое-то время Внуково осталось без присмотра. Тут же был организован Совет арендаторов, который возглавил, конечно, Шим. Мне в нем предложили пост казначея.

  • Но я ведь не бухгалтер, — запротестовал я. — Я сын бухгалтера!
  • А кого ставить? — спросил меня Иванченко. — У Файзилова, на­пример, отец владел кирпичным заводом. Ты считаешь, он будет лучше казначей, чем ты?

Я стал собирать деньги на ремонт рушащегося хозяйства. Некоторые писатели, глядя на все это, стали сдавать квартиры. А Стекловского, жив­шего под нами, выселили в принудительном порядке.

  • Может, и нам уехать? — спросил я жену.
  • Успеем, — сказала Алена. — Стекловского выселили за многолет­нюю неуплату, а у нас Егор.

У Егора во Внукове было полно друзей из писательских внуков, и мысль о выселении я выбросил из головы. Вид детей, гоняющих по по­селку с листьями лопухов на головах вместо панам, настраивал на опти­мистический лад.

Из тех, кто уехал из Внукова, больше других мне было жалко Файзило- вых. Но им дали дачу как раз в Переделкине.

  • Ближе к небожителям? — спросил я Татьяну Михайловну при рас­ставании.
  • Там квартира и участок больше, — сказала она. — Обустроимся, приезжайте в гости.
  • Обязательно, — кивнул я. — А вы к нам по грибы.

Однажды при въезде в поселок меня встретил Г еоргиев. Он стоял в во­ротах, широко раскинув руки.

  • Сторожем нанялся? — выглянул я из машины.
  • Посторонним въезд запрещен! — строго сказал Жора. — Частная собственность, охраняемая законом!

По его глазам я понял, что он меня не узнает.

  • По грибы сегодня ходил? — спросил я.
  • Какие грибы? — растерялся Жора. — Грибы в лесу.

Он отступил в сторону, давая мне проехать.

  • Что с Жорой? — спросил я Иванченко.
  • С головой что-то, — сказал Вячеслав Иванович. — Я Лене говорю, чтобы она отправила мужа на обследование, а она не хочет. В больнице, мол, и здорового уморят. Он уже давно заговаривается, своих не узнаёт.
  • Голова у писателя самое слабое место, — согласился я.
  • У кого голова, у кого сердце, — вздохнул Вячеслав Иванович.

Через какое-то время Георгиева увезла «скорая», и из больницы он уже

не вышел.

  • Слишком близко к сердцу принял происходящее в стране, — сказал мне Иванченко.
  • Переживал, что Союз развалился?
  • Наоборот, очень уж радовался. Поддерживал подписантов, которые требовали раздавить гадину. Жора всегда был демократом.
  • Они вроде от переживаний не умирают, — сказал я.
  • А твой Адамович?

Действительно, Алесь Адамович умер прямо на заседании суда, когда рас­сматривалось дело о разделении собственности Союза писателей СССР.

  • Ему стало плохо, — рассказывал Вепсов, — спасать надо, а никого из подельников рядом нет. Разбежались, как тараканы! Пришлось нам с Бочкаревым его таскать.

Несмотря на то что Адамович выступал в суде на стороне врагов, мне его было жалко. Я Александра Михайловича знал еще со студенческих времен.

В начале семидесятых Адамович подписал письмо в защиту Даниэля, его выгнали из Института литературы в Москве, и он уехал в Минск и стал преподавать на филфаке университета. Лично у меня он вел спецкур­сы по Толстому и Достоевскому.

Расхаживая по аудитории от стены к стене, Александр Михайлович вводил нас в большую литературу. Чувствовалось, что с нами говорит писатель, а не университетский лектор. К тому же именно в этом году в журнале «Маладосць» вышла его «Хатынская повесть».

  • Кто-нибудь из вас читал эту повесть? — спросил на лекции по рус­ской литературе девятнадцатого века профессор Кулешов.

Как раз он был типичным университетским профессором. Сухой, яз­вительный, даже вредный, Кулешов ненавидел прогульщиков и разгиль­дяев, которыми на филфаке чаще всего оказывались парни. Девушки, во-первых, были старательнее, а во-вторых, лучше маскировались.

Саня Рисин на экзамен к Кулешову явился с длинным хвостом из про­гулов и самодовольной улыбкой на наглой роже.

  • Вы где в школе учились? — спросил профессор, беря в руки зачетку.
  • В Сочи, — ухмыльнулся Рисин.
  • Нашли где учиться! — рассвирепел Кулешов и швырнул в угол за­четку. — Вон отсюда!

«Трояк» Саня получил с пятого или шестого захода, да и то лишь по­сле того, как с Кулешовым на повышенных тонах поговорили в деканате. Отчислять там не любили даже таких, как Рисин.

Так вот, неожиданно для всех Кулешов спросил на лекции, читал ли кто-нибудь «Хатынскую повесть» Адамовича.

  • Читали, — сказал я.
  • Это новое слово в белорусской литературе, — взглянул на меня Ку­лешов. — А может быть, и европейской. Очень талантливая вещь.

Кулешов уловил главное: Адамович был истинным первопроходцем, как сказал бы Лев Гумилёв — пассионарием. Вместе с белорусскими писа­телями Брылём и Колесником Адамович побывал в сожженных немцами деревнях. Втроем они написали книгу «Я из огненной деревни». С ле­нинградским писателем Даниилом Граниным он выпустил «Блокадную книгу» — такую же страшную, как и предыдущая. Уже на следующий день после чернобыльской аварии Адамович толкался в приемной ЦК партии, пытаясь прорваться к первому секретарю. Он сразу понял масштаб траге­дии, обрушившейся на страну.

Мы с Аленой во время аварии были в Гродно. Я давно хотел показать жене этот город. Для меня он был не просто областным центром, а гра­дом Китежем, восставшим из глубины веков. Да, я кончал школу в Ново- грудке, летописной столице Великого княжества Литовского. Но что в нем осталось от этого самого княжества? Руины замка, фарный костел да холм, который насыпали в честь Адама Мицкевича. В остальном же это был обычный провинциальный городок с кривыми улицами, вымощен­ными булыжником, на которых стояли покосившиеся деревянные дома.

В Гродно, раскинувшемся на высоком берегу Немана, кроме замка Стефана Батория, было полно костелов и церквей, а также домов, со­хранившихся с девятнадцатого века. Для Белоруссии это была большая редкость.

  • Почему? — спросила Алена, когда я ей сказал об этом.
  • В войну здесь практически все было уничтожено. Отступали, насту­пали, и в Минске, например, осталось не больше десятка зданий. А Грод­но каким-то чудом уцелел.

Я созвонился с Игорем Жуком, с которым учился в университете, он через своего родственника в облисполкоме заказал нам гостиницу, и мы приехали в Гродно.

  • Паспорт, — сказала дежурная в гостинице, оформлявшая документы.
  • Я не взяла, — растерянно посмотрела на меня Алена.
  • Это же приграничный город! — оскорбилась дежурная.
  • У меня есть удостоверение издательства, — принялась рыться в су­мочке жена.
  • Какое еще удостоверение! — вернула мне мой паспорт дежурная. — Не положено.

Я снова позвонил Игорю. Начались сложные телефонные переговоры. Часа через два дежурная с каменным лицом выдала мне два бланка.

  • Заполняйте, — сказала она.

Чувствовалось, ей трудно было даже смотреть на нас, не то что гово­рить.

  • Пришлось подключать обком, — сказал Игорь при встрече. — По- моему, это первый случай, когда человек сюда приехал без паспорта.

Алена даже не повела бровью. Я пожал плечами и ничего не сказал.

На следующий день мы отправились гулять по городу и попали под дождь. Капли этого дождя походили на градины, и одна из них смачно шлепнула меня по плечу.

  • Смотри, на рубашке остался след, — показала мне вечером рубашку жена.
  • Поляки весь день трубят о радиоактивном облаке, идущем со сторо­ны Союза, — сказала дежурная по этажу. — А вы вправду писатель?
  • Писатель, — кивнул я.
  • Наш?
  • Из Москвы.
  • А я с женой Быкова в школе работала, — посмотрела она на ме­ня. — Знаете такого?
  • Еще бы! — сказал я.

Я не стал говорить, что Василь Быков был председателем объединения прозаиков, когда меня принимали в Союз писателей.

  • После того как он ее бросил, она заболела и умерла, — сказала дежурная. — Сын остался. А Быков со своей новой женой уехал то ли в Минск, то ли к вам в Москву.
  • А кто была эта его новая? — спросил я.
  • В газете работала, — пожала плечами дежурная. — Писателям все можно.

Я не стал обсуждать с ней эту скользкую тему.

С Быковым я встретился во Франкфурте-на-Майне гораздо позже. Сейчас мне было жалко Адамовича, умершего прямо во время заседания в суде.