3

В издательстве стал часто появляться знаменитый писатель Юрий Вла­димирович Бочкарев. Вепсов его называл Классиком или просто Ювэ. Они были знакомы еще с тех времен, когда Ювэ работал в Союзе писате­лей России, а Вепсов служил в «Советской России» завотделом куль­туры.

Г ена Петров из издательства уволился, и поневоле я стал правой рукой директора. Никаких привилегий это положение не давало, кроме одной — мне дозволялось бывать в комнате за сценой, точнее, за директорским столом. Каждый посетитель издательства знал, что именно в этой комнат­ке решалась судьба книг.

 

Меня пригласили за стол, накрытый не пышно, но и не бедно: сёмуж­ка, мясцо, картошечка с укропом, ну и, само собой, водочка.

  • Кто ваш любимый писатель? — осведомился Ювэ, беря со стола стопочку.
  • Бунин, — сказал я.

На самом деле больше других мне нравился Куприн, но для Ювэ надо было назвать Бунина. И я был допущен в круг избранных.

  • Ювэ, расскажите, как вы работали с Соболевым, — попросил как-то Вепсов.
  • А откуда вы знаете? — поднял одну бровь Ювэ.
  • Да уж знаю, — хмыкнул Вепсов. — Над его дворником весь Союз писателей хохотал.
  • Что за дворник? — спросил я.

Мне, как самому юному за столом, разрешалось задавать нелепые во­просы.

  • Про дворника действительно все знают, — махнул рукой Ювэ, — а вот о том, как я его навещал во время болезни...
  • Молодежь не знает, — остановил Классика Вепсов. — Давайте сна­чала про дворника.
  • Дворник как дворник, — пожал плечами Ювэ, — за участком смо­трел. Зимой дорожки расчищал, чтобы можно было гулять. Вот он при­шел рано утром, глядь...
  • Ночью оттепель случилась, — вставил Вепсов.
  • Ну да, оттепель, иначе как бы все растаяло? Василий, не перебивай­те. Дворник смотрит — из сугроба чекушка водки торчит. Что ж, спаси­бо, конечно. Дворник выпил чекушку, зажевал снежком. А в следующем сугробе еще одна чекушка. Он и ее выпил. В общем, Леонид Сергеевич выходит утром на крыльцо, а на нем спит пьяный дворник.

Все засмеялись. Не смеялся один я.

  • Леонид Сергеевич, гуляя по дорожкам, прятал в них водку, — объ­яснил Вепсов. — Жена не разрешала ему пить, так ведь, Юрий Владими­рович?
  • Она не только не разрешала, но и руководила вместо него Сою­зом, — кивнул Классик. — Очень решительная женщина.
  • Но все испортила оттепель, — стал разливать по рюмкам водку директор. — Заначка Соболева вытаяла и досталась дворнику. Он небось думал, что это дар Божий.
  • Думать, конечно, можно, — сказал Классик, — но если бы не напил­ся, не выгнали бы. Мне, думаешь, просто было выполнить его приказ?
  • Досматривала? — хихикнул Вепсов.
  • Еще как! Леонид Сергеевич позвонил и попросил приехать в Пере­делкино. Он уже почти не выходил на службу. «Как хочешь, но прине­си», — велел он. А как я принесу? Супруга у него хуже цербера.
  • И куда вы засунули фляжку? — спросил Вепсов.
  • В трусы, — смутился Классик. — Не станет же она там лапать.
  • А если бы стала?
  • Тогда между людьми были другие отношения, — строго сказал Клас­сик. — Я достал фляжку с коньяком. «Из чего будем пить?» — спраши­ваю. Соболев подошел к окну и выдернул из горшка цветок. «Вот, — го­ворит, — прекрасная посуда».

Теперь засмеялся и я.

  • А ведь Соболев был беспартийный, — заметил Вепсов.
  • И даже дворянин, — согласился Классик. — О том, что он застре­лился, официально не сообщалось.
  • А он застрелился? — удивился я.
  • Узнал, что у него рак, и достал из тумбочки именной пистолет.
  • У вас пистолет тоже имеется? — спросил Вепсов.
  • Вам это знать не обязательно.

Классик встал и медленно выпил свою рюмку до дна. Мы последовали его примеру.

  • У меня доктора хорошие, — сказал, не глядя на Вепсова, Классик.
  • Я не это имел в виду, — примирительно произнес Вепсов. — Лично я не возражал бы, если бы меня наградили именным оружием.
  • От нынешней власти я ничего не приму! — презрительно помор­щился Классик.

Совсем недавно Ювэ отказался от ордена, которым его наградил Ель­цин. Писатели-патриоты одобрили этот поступок. Демократы, конечно, единодушно его осудили. Интеллигенция была разделена практически по­ровну. Я понимал, что это большая проблема для страны. Вопрос в том, понимала ли это власть.

  • Как ваш роман? — поинтересовался директор, наполняя рюмки.
  • Выйдет в следующем номере в журнале «Молодая гвардия». Я уже над новым работаю.

Несколько дней назад о работе Классика над своими романами мне рассказывал Сергей Михалков.

Я сидел в своем кабинете и размышлял, куда идти: домой или в буфет Дома литераторов.

Дверь отворилась, и предо мной предстала величественная фигура Сер­гея Владимировича Михалкова. Только поэт такого роста и такой осанки мог написать гимн, достойный сначала Союза Советских Социалистиче­ских Республик, а затем высвободившейся из-под обломков этого Союза свободной России.

  • С-сидишь? — спросил Сергей Владимирович.
  • Сижу, — кивнул я.
  • З-зашел з-за гонораром, — объяснил свое присутствие здесь Михалков.
  • Получили?
  • Да.

Михалков сел на стул для посетителей и обозрел убогий антураж моего кабинета.

  • Б-бывало и хуже, — вынес он свой вердикт. — Г-где фюрер?
  • Куда-то отъехал.

Я выглянул в окно. Машины директора на месте не было.

  • Ч-что пишешь? — осведомился Михалков.
  • Да так, — сказал я. — Рассказики.
  • Я бы на твоем месте взялся з-за роман.

Я никогда не мог понять систему в заикании Сергея Владимировича. Случалось, он надолго застревал на каком-то слове — и через минуту про­износил его без запинки. Сегодня он зациклился на звуках «с» и «з».

  • Почему за роман? — на всякий случай спросил я.
  • С-сидишь один, никто не мешает. З-знаешь, как я с-с Бочкаревым работал?
  • Нет, — помотал я головой.
  • Он у меня был з-замом. Я хожу на работу, вкалываю как ишак, а Юрочка с-сидит по девять месяцев в году в творческом отпуске и пишет р-роман! Каждый год по р-роману! А у меня одни басни.

«И гимны», — хотел было сказать я, но сдержался. Его и без меня было кому обзывать Гимнюком.

От возмущения Сергей Владимирович сверх плана заикнулся на слове «роман».

  • З-знаешь, с-сколько денег с-сгорело у меня во время обвала рубля?
  • Нет, — сказал я.
  • Двести восемьдесят тысяч.

Эту цифру Сергей Владимирович произнес без запинки. Мне почему- то показалось, что он ее сильно занизил. Что-то похожее я слышал от Ивана Петровича Шамякина. Не так давно я отвез ему в Минск гонорар за публикацию в журнале «Слово». Белорусский классик пригласил меня за стол. Сам он уже почти не пил, но мне наливал коньяк с удовольстви­ем. В застольной беседе он тоже назвал похожую цифру — двести тысяч рублей.

  • Разве мог я предполагать, что все рухнет? — пожаловался он. — Сго­рели деньги за понюшку табаку. А я его терпеть не могу.

Шамякин не курил и не любил, когда при нем это делали другие.

Но где Шамякин — и где Михалков? Здесь был размах кремлевский, несравнимый с дачами на Лысой Горе и квартирами на Ленинском про­спекте в Минске.

  • Теперь вот хожу по издательствам и с-собираю копейки.

Михалков тяжело вздохнул. Я тоже невольно вздохнул. У одних брил­лианты мелкие, у других на бутылку не хватает.

  • Ладно, — поднялся, опираясь на палку, классик детской литерату­ры. — Не провожай меня. Я дорогу з-знаю.

Я все-таки провел его до лифта. Заслужить надо, чтобы про тебя со­чиняли пародии, пусть и гнусные.

И вот теперь этот самый Юрочка сидел напротив меня за столом и рас­сказывал о спившемся дворнике Соболева. Похоже, он писал бы романы не только под крылом Михалкова, но и во время потопа, если бы таковой случился.