ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ЭВОЛЮЦИЯ ВЫРАЖЕНИЙ «ДИКТАТОР» И «ДИКТАТУРА»" Игорь Николаевич Андрушкевич родился в 1927 году в Белграде, в Югославии, в семье русских белых эмигрантов. Русский публицист и политолог. Окончил сербскую школу и в 1938 году поступил в Первый Рус¬ский великого князя Константина Константиновича кадетский кор¬пус в Белой Церкви, в Югославии. В 1948 году переехал в Аргентину, где учился на журналистском и философском факультетах. С 1970 года сотрудничал в русской газете «Наша Страна» (Буэнос-Айрес).

С 1991 года — председатель Объединения кадет Российских ка¬детских корпусов в Аргентине. В 2002 году стал ответственным редактором ежегодного журнала «Кадетская перекличка», издаваемого Кадетским объединением в Нью-Йорке. Автор книг «Макроистория» (Новосибирск, 1992), «Великая смута» (Буэнос-Айрес, 1995), «Симфония» (1995). ПУБЛИЦИСТИКА " Первоначальное значение древнего латинского слова «диктатор» в основ­ном соответствует смыслу русского слова «повелитель». Эти слова проис­ходят от глаголов «dictare» и «велеть», совмещающих смысл понятий «гово­рить», «предписывать» («диктовать») со смыслом понятий «хотеть», «же­лать», «высказывать свою волю». Сло­во «диктатор» также соответствует ча­стично и английскому слову «спикер».

По-видимому, латинские племена в Италии, еще до основания Рима, «дик­татором» называли своих народных вождей, ибо именно в таком смысле трактуется затем этот титул в Римской республике: magister populi.

По своему смыслу титул диктатора (повелителя) довольно схож с титулом императора, вплоть до того, что оба эти титула можно считать до некоторой степени синонимами. На это указыва­ет даже современная подмена корней этих слов в грамматике: русское на­звание «повелительное наклонение» по-латыни и по-испански обозначается словами «модус императивус», «модо- императиво».

Однако можно предполагать, на основании ряда данных, что в своих ис­токах титул диктатора обозначал функ­ции более заурядные и законные, более «нормальные», чем первоначальные функции императора, несмотря на свой чрезвычайный и временный характер. Во всяком случае, титул диктатора всег­да давался законной властью и не мог себе присваиваться самим его носите­лем. Другими словами, диктатор не мог быть самозванцем, а самозванец не мог быть диктатором. В свою очередь, ти­тул императора (от латинского глагола «imparare», первоначально имевшего смысл «подготовлять», а затем «вла­ствовать», «господствовать», «командо­вать»), согласно Ортега-и-Гассету, был временным, «мерцающим» титулом «подготовителя» (организатора) побе­ды, «победоносца», выдвигаемого сти­хийно, самой обстановкой.

После учреждения Римской респу­блики в 753 году до Р.Х., затем в тече-

 

ние двух с половиной веков возглавляв­шейся семью царями, оба эти титула, диктатора и императора, не употребля­лись. Вся власть принадлежала царю (рексу) или его помощнику и замести­телю — «префекту всадников» (prefectu sequites), каковые, однако, должны были считаться с мнениями Сената (первона­чально — Совета родовых старейшин) и коллегии авгуров, а в вопросах поми­лования и с мнением всего народа.

После замены в 510 году до Р.Х. одно­го пожизненно выбираемого царя (бук­вально «управляющего», rex, от глагола «regere» — направлять, управлять) дву­мя «верховными предводителями» (бук­вально «верховными пред-идущими», pretor maximus), затем называемыми консулами (согласно некоторым предпо­ложениям, с первоначальным смыслом: «вместе танцующие»), выбираемыми на один год, оба эти титула, диктатор и им­ператор снова всплывают, но получают юридически четкие новые функции в Римской республике.

Титул императора присуждается всем победоносным командующим ге­нералам после разрешенного им Сена­том торжественного «триумфа», то есть «парада победы», в Риме. Таким обра­зом, титул императора имеет почетный характер, но не определяет никакой го­сударственной функции, хотя и свиде­тельствует о победоносном командова­нии. Лишь со времен Августа этот титул автоматически принадлежит всем воз- главителям Римского государства, наря­ду с рядом других титулов. Кроме того, Август присваивает себе этот титул так­же и как личное имя, так что он его упо­требляет дважды (как имя и как титул) в полном перечне своих имен и званий.

Иначе обстоит дело с титулом дик­татора. Этот титул становится очень важным республиканским титулом в Римской республике, со строго опреде­ленными функциями.

Чрезвычайный республиканский повелитель

Римские государственные деятели не занимались политической теорией, ибо это не было в их духе. Они были незаурядными и весьма творческими политическими практическими деяте­лями. Они, конечно, понимали, что на­личие одновременно двух верховных предводителей в римском государстве (как и в Спарте) может иметь наряду с некоторыми преимуществами также и некоторые недостатки. Причем в осо­бенно тяжелых ситуациях недостатки, чреватые весьма опасными послед­ствиями. Именно для таких тяжелых моментов в жизни Римской республики и была предусмотрена чрезвычайная должность диктаторов, сиречь времен­ных единоличных повелителей в респу­блике. Таким образом, когда два еже­годно выбираемых консула получили верховное командование (imperium), а царь превратился в «священного царя» (буквально в «управляющего священ­нодействиями», rex sacrorum), сохраняя лишь свои религиозные прерогативы, в Римской республике была одновремен­но учреждена новая должность, но со старым именем диктатора, существо­вавшего и прежде, еще до основания республики. В моменты чрезвычайной опасности один из консулов мог само­вольно и единолично назначить лю­бого сенатора, который до этого был консулом, «вождем народа» (magister populi), также называемым диктатором (dictator), на время, ограниченное сро­ком назначающего консула, но никогда более чем на шесть месяцев. Во время такого публично объявленного чрез­вычайного положения все остальные магистраты (сановники) республики должны были подчиняться единолич­ной власти диктатора республики, в том числе и сам его назначивший кон­сул. По истечении такого чрезвычайно­го диктаторского срока в республике ав­томатически восстанавливалась власть консулов.

Один

из императорских титулов

В начале императорского периода титул диктатора сливается с осталь­ными республиканскими верховными титулами и присваивается опять же одному-единственному лицу, но уже пожизненно. Исторические причины этого процесса можно свести к следую­щим двум основным тенденциям.

  1. Чрезвычайный территориаль­ный рост Римского государства никак не был совместим с дальнейшим точ­ным сохранением старых традицион­ных римских учреждений, имевших в основном городское происхождение и городской характер.
  2. Римляне принципиально не же­лали употреблять чужеродных понятий и выражений в своей государственной жизни, а посему всегда старались при­способлять к новым ситуациям свои собственные старые термины. Един­ственным таким термином из прошлого Рима, который мог бы пригодиться в новом положении римского государ­ства, был титул царя, рекса. Однако это был единственный из древних титулов, который римляне всемерно избегали, ибо он им напоминал ненавистного по­следнего, седьмого царя — Тарквиния Гордого, который был не только чуже­странцем (этруском), но и принципи­альным нарушителем нравственных устоев и покоящегося на этих устоях римского правового строя. Даже можно сказать, что Тарквиний Гордый был не вполне легитимным царем, ибо он стал царем, «перейдя через труп» предыду­щего царя, тоже этруска, Сервия Тулия, которого римляне во все периоды своей истории считали своим лучшим царем и практически вторым учредителем Рим­ского государства, после Ромула.

Ортега-и-Гассет считает, что Юлий Цезарь прекрасно понимал необходи­мость конституционных реформ в Рим­ском государстве, но также хорошо знал и неприязнь римлян к титулу рекса. Во время одного спектакля в ипподроме один из почитателей Цезаря преподнес ему публично царскую диадему, но Це­зарь ее тут же отклонил, услышав нео­добрительный гул зрителей. Цезарь, по- видимому, даже пытался предложить ввести титул рекса для всей Римской империи, кроме Италии.

Эти проблемы были особенно бо­лезненными для Рима, ибо затрагива­ли устоявшееся соборное равновесие между монархическими, аристократи­ческими и народными элементами Рим­ской республики, с некоторым переве­сом аристократических элементов во время консульского периода. Согласно греческому историку Полибию (202­120 до Р.Х.), именно такое равновесие было одним из основных преимуществ Римского государства и причиной его длительной устойчивости. Сугубо кон­сервативная часть аристократии Рима решила убийством Цезаря предотвра­тить сдвиг этого равновесия в сторону монархии, но исторические тенден­ции такими действиями невозможно полностью предотвратить, хотя можно нарушить и исказить. В результате, не желая заимствовать чужие политиче­ские термины и не имея подходящего собственного термина для обозначения необходимой в новой ситуации новой должности, прагматические римляне соединяют вместе несколько предыду­щих высших римских титулов и дают их одновременно и пожизненно одному- единственному человеку.

В 45 году до Р.Х. Сенат пожало­вал Юлию Цезарю титул диктатора на 10 лет, что было крупной реформой республиканской четырехвековой тра­диции. Через год, в 44 году, Сенат дал Цезарю титул пожизненного дикта­тора, впервые в истории Рима. Еще до этого Цезарь получил звание верхов­ного понтифика. При всех этих одно­временных титулах Цезарь продолжал обладать также и титулом императора, победоносного командующего.

В начале правления Октавиана (30 до Р.Х. — 14 после Р.Х.), двоюродного племянника Юлия Цезаря, ему был дан Сенатом пожизненный титул дик­татора вместе с титулом принсепса (буквально «начинающего»), раньше принадлежавшим старшему по возра­сту сенатору, начинавшему заседания Сената. В 27 году до Р.Х. Октавиан по­лучает от Сената имя «Август», одно­го корня с «auctoritas» и «авгуры», от глагола «augere» — приумножать, уве­личивать. (Латинский титул Romaniim perii semper Augustus был переведен на немецкий язык как «des Romischen Reiches allzeit Mehrer», а при Петре Великом на русский язык как «При- сноприбавитель», то есть «всегда при­умножающий».) В этом же году Август формально восстанавливает республи­ку и сам становится первым консулом, до 23 года, когда он становится пожиз­ненным народным трибуном. В 12 го­ду до Р.Х. Август принимает также и титул верховного понтифика (pontifex maximum).

Начало правления Августа услов­но считается концом консульского пе­риода Римского государства и началом нового периода, сперва называемого принципатом, а затем имперским пери­одом, в согласии с этими двумя титула­ми. Однако очень скоро все эти старые римские республиканские титулы объ­единяются под одним новым титулом, выведенным из личного имени первого пожизненного диктатора, Юлия Цеза­ря, в латинском, греческом и русском произношении: кесаря. Только этот единственный государственный ти­тул упоминает Христос, в согласии со свидетельством Евангелия. От него затем произойдет русское сокращение «царь». От имени же Августа произой­дет в русском языке относящееся к царю прилагательное «августейший» («приумножающий блага», «увеличи­вающий»).

Современные искажения: партийные лжедиктатуры

В рамках катаклизмов, возникших в результате Французской революции, в XIX веке происходит ряд грубых ис­кажений в области исторически усто­явшейся общественно-политической терминологии.

В рамках Социалистического ин­тернационала возникает новое выра­жение: «диктатура пролетариата». По мнению Маркса, «диктатура про­летариата должна предшествовать окончательному историческому эта­пу». Исходя из первичного смысла этих слов, такое выражение было абсурд­ным. Диктатура — это сумма действий единоличного правителя, а не власть колоссальной безличной массы людей. Кроме того, диктатура — это власть, ограниченная во времени, а не вечная власть пролетариата, которая должна «окончательно восторжествовать», до самого конца истории. (В этом отно­шении Маркс и Энгельс были своего рода предвозвестниками Фукуямы. Все они шли к этой общей цели, хотя и разными путями.)

В течение четырех с лишним веков Римской республики диктатура была ограничена сроком в шесть месяцев, а затем сроком жизни одного человека. Диктатура была не революционной, а законной властью, законно назначен­ной предшествовавшей ей законной властью. Посему диктатура, по своему первоначальному определению, явля­ется отнюдь не результатом револю­ционного разрыва с предыдущей леги­тимностью, а, наоборот, чрезвычайным средством для спасения этой легитим­ности.

Характерно, что выражение «дик­татура пролетариата», являющееся одним из краеугольных камней одной современной идеологии, состоит из двух исторических римских терминов на латинском языке, точный смысл ка­ковых не может подлежать никакому сомнению, ибо доподлинно определен множеством исторических докумен­тов. Однако несмотря на это, коренной смысл этих двух древних политиче­ских терминов существенно искажен в данной формуле этой современной идеологии.

В самой среде Социалистического интернационала поначалу существова­ли сомнения по отношению к примене­нию этого термина. В Готскую програм­му оно не было включено, что крити­ковалось самим Марксом. Однако оно было включено Плехановым в его пер­вый проект «программы-максимум». Известный немецкий социалист Эду­ард Бернштейн даже считал, что «дик­татура пролетариата» может означать только одно — «диктатуру клубных ораторов и литераторов». Более мет­кое определение затем дал Иван Соло- невич: «диктатура импотентов».

В политических словарях, издан­ных при коммунизме, слово «диктатор» определяется как «лицо, обладающее неограниченной властью и осуществля­ющее единоличное управление». Однако «диктатура пролетариата» определяет­ся затем как «политическая властьра­бочего класса», а не как власть одного лица. Сам же пролетариат определяется как «самый передовой и революционный класс буржуазного общества», причем «его наиболее сознательным и передовым отрядом являются коммунистические и рабочие партии, стоящие на платфор­ме марксизма-ленинизма» (Краткий по­литический словарь. М.: Политиздат, 1969).

Таким образом, получается, что «диктатура пролетариата» имеет мно­гослойный характер: за декоратив­ной частью, изображающей «рабочий класс», скрывается «передовая пар­тия», руководимая номенклатурой ее лидеров, исповедующих определенную идеологию и возглавляющихся одним верховным лидером. В результате полу­чается социологический монтаж: вме­сто «рабочего класса» мы имеем дело с номенклатурой партийных «лидеров», принадлежащих к самым разным клас­сам, возглавляемым одним вождем, за­хватившим власть в процессе жестокой борьбы,иногда кровопролитной. (Хотя в Северной Корее, стране, в которой до сих пор сохранилась «диктатура про­летариата», кровопролитную борьбу в среде властной номенклатуры пока что удалось ограничить с помощью дина­стического наследования этой верхов­ной пролетарской власти — от отца к сыну, а затем и к внуку.)

Однако, несмотря на эти искаже­ния, само понятие диктатуры перво­начально продолжало считаться в рамках этой социалистической идео­логии положительным, и как таковое оно приписывалось «положительным» историческим актерам. Однако после происшедших в этой идеологии рас­колов диктатура была переименована в абсолютно отрицательное явление, если она относилась к вражескому ла­герю. Более того, этим термином ста­ли систематически подменять слово «тирания», обозначавшее — со времен Платона — самый плохой из всех воз­можных политических режимов.

Сразу после Первой мировой вой­ны во многих странах происходят расколы в среде социалистических (социал-демократических) партий. В России оформляются коммунистиче­ская партия большевиков и социал- демократическая партия меньшевиков. В Италии социалистический раскол приводит к образованию трех партий: коммунистической, социалистической и фашистской.

Во главе фашистской партии Ита­лии становится Бенито Муссолини, бывший главный редактор централь­ного органа социалистической партии. После захвата его партией власти в Италии его сразу же начинают клей­мить словом «диктатор», может быть, в данном случае намекая на его симпа­тии по отношению к древнему Римско­му государству.

Когда затем в Германии приходит к власти «немецкая рабочая национал- социалистическая партия» — формаль­но демократическим путем, — которая открыто выражает свои симпатии по отношению к итальянским фашистам, ее вождя тоже называют диктатором.

Тенденция к искажениям в западной цивилизации

Значит, в данном случае мы имеем дело с очевидным современным суще­ственным искажением понятий «дик­татор» и «диктатура». На первый взгляд подобное искажение такой исторически и цивилизационно важной терминоло­гии кажется невероятным. Невольно приходится мысленно оглядываться в поисках возможных прецедентов анало­гичных искажений. Оказывается, такие прецеденты имеются.

Само имя той идеологии, которая впервые так изменила анализируемые понятия «диктатор» и «диктатура», является одним из таких искажений, ведь слово «социализм» происходит от латинского слова «sequens» — тот, кто следует за кем-то, последователь. Значит, в данном понятии подразуме­вается не равенство, а, наоборот, нера­венство между теми, за кеми следуют, и теми, кто за ними следует.

Если окинуть беглым взглядом историю современной западной циви­лизации — начиная с ее условного на­чала в 800 году, согласно английскому историку Арнольду Тойнби, то есть с даты коронации римским папой франк­ского короля Карла Великого римской императорской короной, — можно лег­ко установить ряд немаловажных по­добных примеров искажений и фаль­сификаций. Все они вписываются в перманентную тенденцию западной ци­вилизации пытаться «оседлать» иные культуры, и в первую очередь свою соб­ственную, «материнскую» античную, а затем христианскую культуру, с пре­тензией стать ее единственной наслед­ницей и душеприказчицей, с правом на присвоение и на самовольное и тенден­циозное толкование и даже искажение присвоенного культурного наследия. Это и есть паразитарный комплекс за­падной цивилизации, который она ни­как не может преодолеть.

Сама коронация Карла Великого «римским императором» была первым таким присвоением чужого наследия с одновременным его искажением, ведь титул римских императоров могли да­вать и апробировать только лишь сами римские императоры или римский се­нат, а не епископ Рима. Императоры и сенат Восточной Римской империи ни­когда не признавали этот акт корона­ции легитимным, хотя и были вынуж­дены, по дипломатическим причинам, иногда формально в своей переписке именовать Карла Великого и его на­следников лично своими братьями.

Вскоре затем последовало само­вольное искажение Символа веры Хри­стианской Церкви, утвержденного на Первом Вселенском Соборе в 325 году, внесением добавления «филиокве» (и от Сына). Внедрение в Символ веры этого искажения христианского Симво­ла веры, сформулированного 318 отца­ми Церкви, среди которых было немало самых культурных людей того времени, исходило от неграмотного Карла Вели­кого и было силой навязано Римской Церкви его наследниками, властно рас­поряжавшимися на территории Рима.

Еще до этого, в 778 году, папа Адри­ан обратился с письменной просьбой к королю франков Карлу, чтобы он пол­ностью исполнил свое ргоmissio (обе­щание) и уступил папе обещанные ему территории Византийской империи в Италии, тогда оккупированные фран­ками. Свое письмо папа Адриан сопро­водил ссылками на подложный доку­мент, якобы выданный императором святым Константином Великим в IV веке римскому папе Сильвестру. Со­гласно этому подложному документу, Константин Великий якобы дал тогда папе своим императорским правом «вселенский примат». (Такое утверж­дение весьма интересно, ибо подтверж­дает доктрину Четвертого Вселенского Халкидонского Собора, что «престолу ветхаго Рима прилично дали преимуще­ства: поелику то был царствующий град». 28-е правило этого Собора, со­держащее это определение, долго не признавалось Западной Церковью.) Константин Великий якобы дал папе знаки императорского достоинства и суверенитета, а также «город Рим и про­винции, места и города Италии». Рим­ский клир получал права и привилегии римского сената, а сам император Кон­стантин покидал Рим и переходил в Константинополь, чтобы «глава Хри­стианской Церкви» имел «власть зем­ного императора» (imperator terrenus potestatem).

В 1204 году в Западной Европе был организован Четвертый крестовый по­ход, якобы с целью освободить Иеру­салим от арабского мусульманского владения. Однако это был лишь отвод для глаз: на самом деле этот поход имел своей целью захватить обманным пу­тем Константинополь, чтобы варварски разграбить этот самый богатый город в тогдашнем мире, а затем насильно по­ставить в нем латинского лжеимпера­тора и латинского лжепатриарха.

Затем, в XVI веке, голландский уче­ный Эразм (1465-1536) провозгласил свою собственную систему произноше­ния классического греческого языка, с рядом искажений этого произноше­ния по отношению к традиционному произношению, как оно беспрерывно сохранялось до этого в греческих выс­ших школах. В том числе Эразм раз­бил греческие дифтонги на составные гласные, несмотря на то что дифтонги в греческом и латинском языках про­износились слитно. Так получилось, что дифтонги в тех греческих словах, которые были уже в древности переня­ты в латинский язык (на латинском ал­фавите), были сохранены (например, в словах «педагогика», «монархия», а не «паидагогика» и «монархеиа», со­гласно Эразму, и т.д.), в то время как в других словах с этими же корнями, которые были переняты после Эразма, эти же дифтонги на Западе разбива­лись (например: «паидея» вместо «пе- дия», «политеиа» вместо «полития» и т.д.). Правильное же их произношение было объявлено неправильным и даже запрещенным, в некоторых местах до сих пор, ибо якобы все правильное на­ходится только на Западе.

После Французской революции стали переводить, главным образом во Франции, тексты Аристотеля о клас­сификации политических режимов с грубыми искажениями. За последние два века, начиная с плохих французских переводов Аристотеля, в современной публицистике все чаще стали подме­нять слово «полития» словом «демо­кратия». «Полития» у Аристотеля яв­ляется названием третьей правильной государственной формы, Цицероном переведенное как «республика». «Де­мократия» же у Аристотеля означает искажение, извращение политики (парекРаоею SrpoKpanav 5е люХгтаао), то есть демократия — это наименее плохая из трех искаженных форм прав­ления (четвертая из шести форм, в по­рядке их качественности) (Аристотель. Политика. 1289а). Для прикрытия это­го грубого подлога стали одновременно приписывать Аристотелю указание, что якобы плохой формой правления яв­ляется не демократия, а «охлократия». Такого утверждения у Аристотеля нет. Понятие «демос» по смыслу стоит близ­ко к понятию «охлос». Оба эти поня­тия можно перевести одинаково — как «масса, толпа, множество, чернь». Так, например, в четвертом сохранившемся фрагменте потерянного начала «Кон­ституции Афин» Аристотеля оба выра­жения, «охлос» и «демос», употребля­ются как равнозначащие синонимы, в одной и той же фразе: «[Что Тесей] был первым, кто склонился к охлосу, как говорит Аристотель, и упразднил мо­нархию, по-видимому, свидетельствует также и Гомер [В 547], который в переч­не кораблей называет демосом только лишь афинян». В испанских переводах Аристотеля иногда эту искаженную форму правления превращают из «де­мократии» в «демагогию», хотя Ари­стотель демагогию считает не формой правления, а отрицательной характе­ристикой, присущей двум плохим фор­мам: тирании и демократии.

Современные

корпоративные

квазидиктатуры

Можно было бы привести еще больше подобных примеров злонаме­ренных искажений правды, однако все эти примеры относятся к искажению истории, то есть уже свершившихся со­бытий и процессов. Для перманентно­го и сиюминутного (виртуального) ис­кажения современных событий были созданы и усовершенствованы новые политические технологии, в том числе глобальная монополия анонимных и никем не выбранных СМИ над кол­лективным сознанием широких масс в мире. Беря на вооружение вышеопи­санную терминологию в ее современ­ном понимании, можно сказать, что мы имеем дело с «диктатурой СМИ», хотя в широком употреблении это понятие заменяется выражением «четвертая власть» (наряду с исполнительной, за­конодательной и судебной властями). Однако эта «четвертая власть» не кон­ституционна, ибо не упоминается ни в одной конституции.

Сначала были созданы в разных идеологических мастерских, а затем широко распространены черные ле­генды о Византии, Испании и России, в процессе идеологической и полити­ческой борьбы с ними. Ученик Ортеги Хулиян Марияс глубоко анализирует черную легенду об Испании и на осно­вании этого анализа приходит к выво­ду о наличии сильных религиозных со­ставных элементов при возникновении любой черной легенды.

Затем стали распространяться раз­ные лжемифы. Лжемифы в основном создаются для искажения историче­ской перспективы по отношению к от­дельным историческим и современным явлениям, процессам и личностям. Сре­ди них можно упомянуть «миф ХХ ве­ка» Альфреда Розенберга о «расовом превосходстве» германской нации, миф о «борьбе классов», миф об «ударе кинжалом в спину» (Dolchstosslegende) после проигранной немцами Первой мировой войны, миф о «всегдашней, автоматической правоте рынка», миф о неизбежной «всемирной револю­ции интернационального пролетариа­та», миф о нарушении «человеческих прав» лишь в определенных странах, не говоря уже о многих современных мини-мифах. Сегодня же мы все явля­емся свидетелями мифа о «спонтанном взрыве (весне) демократии в арабском мире» с повсеместно показываемым символом победы в виде «тевтонских рогов». Мы можем видеть по телеви­дению, как в разных арабских странах группы их жителей восторженно кри­чат по-арабски «Аллах акбар!» при од­новременном поднятии двух пальцев в виде латинской буквы «v» — от англий­ского слова «victory» (победа).

Современные развитие, усовершен­ствование, концентрация и манипуля­ция средств массовой информации, по­лучивших прямой доступ практически ко всем жителям планеты, превратили эти СМИ в глобальную общественную квазидиктатуру, которая глобально и по своему собственному усмотре­нию безответственно лепит на всех и вся свои ярлыки, как положительные, так и отрицательные, и устанавливает специфические табу по отношению к некоторым темам.

В частности, сегодня эта «диктату­ра СМИ» сама может решать, кого и когда провозглашать диктатором, в ис­каженном смысле этого слова. Так, не­сколько недель назад президент США произнес свою вторую программную речь об отношениях США с арабским миром, в которой он презрительно на­звал недавно сверженных правителей Египта и Туниса диктаторами, следуя в этом за глобальными СМИ. Первую свою речь на эту же тему он произнес два года тому назад в Каире, но тогда

он тогдашнего президента Египта еще так не называл.

В данном случае необходимо отме­тить, что этот новый вид современных диктатур отличается от первых исто­рических диктатур не только своей коллективностью вместо единолично- сти, но и своим частным характером. В Древнем Риме диктатура была выс­шей, чрезвычайной государственной властью в республике, в социалистиче­ских и фашистских государствах дик­татуры были партийной властью, а в современной глобальной цивилизации новые секториальные квазидиктатуры представляют собой частные корпо­ративные структуры, иногда частично законспирированные, которым уда­лось вынудить у государств право на монополию и на неприкосновенность и безответственность.

Такая безответственность в обла­сти СМИ даже перешла границы уго­ловщины в Великобритании, как выяс­нилось недавно. Кроме того, в Европе в последнее время стал подниматься вопрос о легитимности монополии частных фирм для квалификации госу­дарственных и частных облигаций. На­пример, в Маастрихтских договорах об учреждении европейской валюты упо­минаются три такие частные фирмы в США, которые обладают исключи­тельным, квазидиктаторским правом на квалификацию государственных об­лигаций, что на практике дает им воз­можность так или иначе значительно влиять на финансовые кризисы, где и когда им заблагорассудится. Да и мо­нополия на эмиссию бумажных денег в США принадлежит с начала прошлого века корпорации нескольких частных банков.

Встает вопрос: не представляет ли такое развитие угрозу для дальнейшего существования «правильного государ­ства», как оно понимается со времен Платона и Аристотеля?

Русские тетради: Историко-поли­тические анализы и комментарии.

№ 8. Буэнос-Айрес, август 2011 года.