Часть 1.

Изумруд - кличка жеребца четырех лет от роду. Это беговая рослая лошадь, ровной серебристой масти, американского склада. Он жил в своем деннике, где рядом с ним еще были и другие лошади. Они часто и размеренно жевали сочное сено, время от времени фыркаясь от пыли. Они делали все, как будто одновременно, томно проживая свою жизнь в конюшне. На стоге сена в углу спал конюх, издавая звучный храп. Изумруд уже знал, какой конюх дежурит в конюшнях. По храпу он определил конюха Василия, которого все лошади терпеть не могли за мерзкий запах его табака. Он позволял себе курить в конюшне, часто был пьян, мог легко толкнуть в живот коленом, был грубый, постоянно кричал на лошадей своим грубым сиплым басом и любил замахиваться кулаком прямо перед глазами.

 

рекомендуем техцентр

Изумруд подошел к решетчатой двери. Напротив него в стойле жила молодая вороная кобылка по прозвищу Щеголиха. Изумруд не различал в темноте ее силуэта, но всякий раз, когда она поворачивала голову назад, отрываясь от сена, ее глаз светился красивым огоньком фиолетового цвета. Изумруд уловил еле заметный запах ее кожи, расширив ноздри и втянув побольше воздуха, и коротко заржал. Этот запах был волнующим. Кобыла ответила ему ржанием, которое было достаточно ласковым и даже игривым.

Сразу же ревниво тяжело задышал рядом стоящий жеребец по прозвищу Онегин, который до сих пор иногда принимал участие в скачках в номинации среди городских одиночек. Стойла обоих лошадей были разделены дощатой перегородкой, поэтому они не могли видеть друг друга, но если принюхаться, то можно учуять запах сена, которые издавали тяжелый звук большие ноздри Онегина. Таким образом молодые жеребцы знакомились друг с другом путем обнюхивания, приложа ушки к голове, все больше серчая. И вдруг оба резко вскочили, яростно забив копытами.

- Фу, черт! - сонно, но грозно прикрикнул на лошадей конюх.

Лошади быстро отошли от решетки и настороженно затаились. Долгое время они уже недолюбливали друг друга, а теперь, когда к ним поставили красивую вороную кобылку, то у них не было дня без крупных ссор. Обычно так не делают, это произошло только из-за спешки и недостатка места. Везде они вызывали друг друга на агрессию: и на водопое, и на кругу. К слову сказать, Изумруд немного даже побаивался этого слишком самоуверенного жеребца Онегина, обладавшего злым запахом, крутым кадыком как у верблюда, глубоко запавшими черными глазами. Особено дрожали остальные лошади перед его каменным костяком, который он закаливал целыми годами, постоянно бегая и совершая драки.

Изумруд делал напыщенный вид, что совсем его не боится. Он повернулся, опустив голову в ясли, и начал жевать сено мягкими, но очень упругими губами. Сначала он жевал без аппетита, но почувствовав манящий вкус жвачки, полностью увлекся кормом. Тогда же его голова наполнялась мыслями о прошлом, настоящем и предстоящем будущем, пропадая в в этих мыслях все глубже.

Изумруд подумал о сене и вспомнил вчерашнего старшего конюха Назара, дававшего лошадям сено. Назара любили, он был хорошим стариком. Его запах составлял запах черного хлеба и вина, он был добр, всегда говорил с лошадьми, когда убирал за ними и расчесывал им гриву. Но лошади не чувствовали в нем уверенности рук, когда он держал вожжи или прикидывал седло.

Василий же тоже не обладал такими качествами, помимо того, что постоянно распускал руки и ругался. На самом деле лошади знали, что он был труслив и совсем его не боялись. У третьего конюха был кривой глаз, он был нетерпеливым и обладал жестоким характером. Его руки были словно деревянные. А вот четвертый конюх был совсем молодой мальчишка, Андрияшка. Он всегда играл с лошадьми, зачастую тайно целовал лошадей в верхнюю губу, что было не очень приятным, но все же, поводом для смеха.

А тот горбатый, высокий и очень худой, был всегда выбрит и носил золотые очки - вот он был в сравнении с остальными совсем другим. Он никогда не повышал голос, не бил лошадей, даже не злился на них. Он был словно одним из них, мудрой и бесстрашной лошадью. Когда он сидит поодаль в своей американке, то подчиняться только лишь одному его намеку умных и сильных пальцев руки одно сплошное удовольствие. Только этот человек был способен довести Изумруда до такого состояния гармонии, что все его силы напрягались в быстром беге, а все действия были легкими.

В воображении Изумруда предстала дорога на ипподром, где был виден каждый дом и тумба, также он представил песок на территории ипподрома и трибуны, где бежали лошади, обрамленные зеленой свежей травой. Вспомнился жеребец, который совсем недавно вывихнул себе ногу на тренировке и теперь хромал. Изумруд даже попробовал немного похромать, подражая тому несчастному.
Один из клочков сена попал Изумруду на язык,подарил ему ощущение какого-то особенно мягкого вкуса. Он долго наслаждался им, а когда, наконец, проглотил , еще долгое время чувствовал во рту нежный аромат сухой травы и каких-то высушенных цветков. Давние воспоминания тронули его. Это бывает ровно также, как у курящих людей, которые почувствовав запах сигареты, представляют картинки, слепящие глаза, будоражащие и волнующие воспоминания.

Темное окошко над его яслями, которое еще недавно было невидимым, стало приобретать серый оттенок и проявляться сквозь темноту. Лошади до сих пор лениво жевали, иногда тяжело вздыхая. Вот на дворе звонко закричал петух, словно труба, призывая всех к пробуждению. И еще долго в окрестностях раздавались крики других петухов.
Изумруд снова опустил голову в свою кормушку, стараясь уловить тот незабываемый вкус, который разбудил в нем близкий к физическому отголосок странного воспоминания. Воссоздать его не удавалось и постепенно Изумруда сразил сон.

Часть 2.

Его тело и ноги были безупречны, их форма была совершенной, он спал стоя, чуть подаваясь вперед и назад, изредка вздрагивая. Тогда крепкий сон уходил и приходила легкая дремота. Этого было достаточно для того, чтобы отдохнули все мускулы, освежилась кожа и нервы.

Уже под утро ему приснился сон о красивом свежем весеннем времени, когда зеленеет и наполняется ароматом луг, а землю накрывает багровая заря. Трава на лугу была настолько сочной, что создавалась иллюзия сказки, прямо как в детстве, когда можно было уловить и капли росы, который дрожали и стремительно срывались на землю от любого движения. В легком воздухе любые возможные запахи ощущаются особенно остро. Вот чувствуется запах мягкого дыма, который исходит из трубы деревенской избы, запах разных цветов на лугу, от дороги пахнет и навозом, и людьми, и коровьим молоком, и ароматной смолой. Семимесячным Изумруд с задором скачет по полю, то и дело взбрыкивая задними копытами. Он словно летает, и совсем не ощущает своего тела. Голову кружит запах ромашки под ногами, а он летит прямо к солнцу. Ощущение мокрой травы под ногами, яркое солнце, силы и молодость, и особенно опьяняющее чувство свободы и безмятежного покоя.

рекомендуем техцентр

Тут раздалось короткое, ласковое, призывное ржание. Оно было знакомо ему настолько, что он узнал бы его из миллиона других голосов и звуков во всем мире. Он резко останавливается, и сосредоточенно вслушивается, но лишь две секунды, а потом заливается длинным криком, которое раздает вибрации по всему его худощавому стройному телу, и летит что есть силы к своей матери.
Мать изумруда была уже старой кобылой. Фигура у нее была костлявой, но характер очень спокойный. Она подняла из мокрой травы морду и внимательно обнюхала своего жеребенка, а затем снова начала есть, как будто ее больше ничего на свете не интересовало. Согнув свою шею под ее живот, Изумруд стремился ухватиться за сосок, чтобы попить сладкое с небольшой кислинкой молоко кобылы, от которого было невозможно оторваться.

Конюшня полностью озарилась дневным светом. Старый козел, который жил между лошадей, подошел к заложенным досками дверям и жалостно заблеял, оглядываясь на конюха. От этого козла нещадно воняло. Василий пошел открывать его, не одев даже башмаков на ноги и почесывая свою неряшливую голову. Стояла осень, поэтому утро уже было достаточно холодным и крепким. Из открытой двери тотчас вышел клуб белого пара и рассеялся через некоторое время в воздухе. По стойлу расстелился аромат инея и уже опавшей с деревьев листвы.

Было время засыпать корм для лошадей, и они знали это. Все уже находились возле своих решеток в ожидании овса. Изумруд чесался о решетку, а вредный и жадный Онегин закусывал зубами железный борт его кормушки и что есть силы бил копытом о деревянный пол.

Вот подоспели все конюхи разом. Их всего было четыре человека. Они стали рассыпать по кормушкам овес для лошадей. Изумруда сегодня кормил Назар, приговаривая при этом с добродушностью, но слегка грубовато. Назару нравилось нетерпение Изумруда, поэтому он нарочно не торопился и загораживал кормушку локтями.

- Ах ты какой, жадный зверь... Но-но-но, успеешь еще!... Да чтоб тебя... Давай, потычь мне тут еще мордой! Я тебе уж точно потычу!

Из маленького окошка над яслями потянулись лучики солнца, на котором весело играли тысячи, а может, и миллионы пылинок, словно состоящих из золота, которые разделяли тени от оконных переплетов.

Часть 3.

Изумруд только закончил свой завтрак, как открылась дверь, и его забрали во двор. К этому времени земля немного размякла, а воздух стал теплее, но на стенах конюшни еще виднелись остатки утреннего инея. От собранных из конюшни навозных куч рассеивался пар, а воробьи, которые скакали на нем и рылись, шумно кричали, словно выясняли отношения. Изумруд медленно выходил из конюшни, как будто боялся спугнуть воздух. Он глубоко вдохнул, а затем весь затрясся и начал громко фыркать. "Будь здоровым, Изумруд!" - сурово отрезал Назар. Изумруд не мог стоять на одном месте, его рвало изнутри из-за желания начать активно двигаться, применить силу в быстром беге. Его щекотал холодный воздух, а глубокие вдохи как будто толкали сердце к движению. Он стоял привязанный, выплясывая задними ногами, косился на вороную кобылку своим большим покрасневшим глазом.

Назар высоко поднял ведро с водой, прилагая к этому действию очень много услилий, и всю вылил ее на Изумруда, намочив ему и холку, и хвост. Это было ощущение бодрости, но всегда неприятное из-за неожиданности. Назар снова облил ему водой бока, грудь и ноги, при этом он все время водил по его шерсти своей мозолистой рукой, чтобы собрать лишнюю воду. Осматривая себя сзади, Изумруд увидел свои бока, который были темными от воды, но красиво блестели на солнце.

Это был день лошадиных бегов, и Изумруд узнал характерные для него подготовки. Вокруг лошадей, очень торопясь, бегали конюхи, собирая им амуницию. Затем из сарая, что недалеко, выкатили двухколесные американки с высокими сиденьями. Их начищенные металлические спицы красиво блестели на солнце. На красных ободках и оглоблях красовалось новое лаковое покрытие.

Изумруда полностью обсушили, начистили его шерсть щетками и обтерли грубыми рукавицами из натуральной шерсти. Сразу, как Изумруд был готов, в конюшню зашел главный наездник, он был англичанином. У него была худощавая фигура, он немного сутулился и был высокого роста. Его уважали, но слегка побаивались и люди, и лошади. У этого человека был интересный выгнутый смешным рисунком рот, тонкие губы и бритое лицо, на котором отчетливо был виден ровный загар. Его золотые очки блестели на солнце, а его голубые глаза, несмотря на свою природную мягкость, выглядели достаточно сурово и спокойно. Он стоял широко расставив ноги, а руки засунул в карманы штанов, и следил за тем, как проходит уборка. Его сигара кочевала то из одного уголка рта в другой. Англичанин был одет по погоде в куртку серого оттенка с воротником из меха. Он иногда позволял себе делать замечания тоном, отличающимся какой-то небрежностью, и тут же все рабочие и конюхи в конюшне поворачивались к нему, а лошади настороженно напрягали уши в сторону его голоса.

Особо пристально он следил за тем, как запрягают Изумруда, скользя взглядом по всему его телу, от копыт до челки. А Изумруд, чувствуя его внимание, гордо запрокидывал голову и напрягал стоящие торчком уши, которые при свете дня просвечивали насквозь. Наездник сам проверил крепость креплений подпруги. Потом на подготовленных лошадей накинули темно-серые покрывала с каймой красного цвета. Назар, кривоглазый и еще два конюха вели под уздцы Изумруда на ипподром, дорогу к которому он отлично знал. Дорога проходила между больших зданий из камня. До бегового круга оставалось меньше четверти версты.

На ипподроме уже было много подготовленных лошадей, их водили по кругу в том же направлении, в каком они все ходят по беговому кругу, которое было обратно движению часовой стрелки. Во внутренней части двора водили поддужных жеребцов, небольших, но с крепкими ногами. Изумруд сразу же узнал одного из них, который выделялся среди всех белым окрасом. В знак приветствия обе лошади заржали, как будто давние друзья.

рекомендуем техцентр

Часть 4.

На ипподроме раздался звонок, и с Изумруда сняли покрывало. К нему подошел англичанин, застегивая на ходу свои перчатки и держа под мышкой хлыст. Его улыбка на солнце напоминало лошадиный оскал за счет желтых зубов, которые еще больше выделялись при ярком дневном свете. Конюхи выбрали для Изумруда самый пышный из всех что были хвост и аккуратно положил его на сиденье американки так, чтобы его светлый конец свисал вниз. Гибкие оглобли качнулись от тяжести его тела, и Изумруд увидел наездника, который плотно сидел прямо за его крупом с вытянутыми вперед ногами. Всадник медленно взял в руки вожжи и крикнул конюхам команду, после которой они резко отняли свои руки. Радуясь своему забегу, Изумруд собрался резко рвануть вперед, но его желание было сдержано сильными руками, поэтому он лишь поднялся на задних ногах, и, встряхнув шеей, и зарысил на ипподром.

Беговая дорожка была высыпана желтым песком, который был влажным, что создавало ему некоторую приятную упругость. Она шла мимо деревянного забора, периметр которого был в форме эллипса. Следы от острых копыт и прямые, ровные полосы пробороздили ленту.

Мимо располагалась трибуна, которая представляла собой большое деревянное сооружение, составленное из двухста лошадиных корпусов, где громоздилась с земли и до самой крыши черная гудящая человеческая толпа. Наездник разрешил Изумруду ехать быстрее, дав ему это понять тем, что немного шевельнул вожжами. Изумруд с благодарностью фыркнул и прибавил ход.

Он шел ровной рысью, что его спина практически не шевелилась, а морда была поднята прямо и смотрела вперед. Изумруд имел возможность идти редким, но необычайно длинным шагом, что смотря издалека, его бег вовсе не производил впечатление быстроты, наоборот, думалось, что жеребец меряет дорогу прямыми передними ногами, только лишь слегка касаясь поверхности земли. 
то была настоящая американская лошадиная выездка, принцип которой сводился к сохранению и облегчению дыхания лошади и уменьшению сопротивлению воздуха в крайней степени. В таком стиле были устранены ненужные и лишние движения для бега, которые были бесполезны, но здорово расходовали силы, а во внешней красоте появляется легкость, сухость, долгое ровное дыхание, что превращает движение лошади в живую безупречно созданную машину.

В перерыве между двумя бегами делали лошадям проминку, которая устраивалась для открытия рысакам дыхания. Много лошадей бежало вместе с Изумрудом по внешнему кругу и по внутреннему - навстречу ему. Рослый рысак с белой мордой из орловской породы, имевший хвост трубой, как у коня с ярмарки, обогнал Изумруда. Он откидывал передние ноги в бок от колен, отталкиваясь, и при каждом его шаге можно было услышать звук екающей селезенки, а грудь была уже вся мокрая от пота.

Сзади Изумруда догнала красивая гнедая кобыла смешанной породы с черной гривой. Она бежала согласно той же американской системе, как и Изумруд. Ухоженная шерсть переливалась от движения мускулов, и еще ярче блестела, когда на ее кожу попадали солнечные лучи. Обе лошади поровнялись и какое-то время шли рядышком, покак их всадники говорили о чем-то. У Изумруда появилась возможность обнюхать гнедую, и хотел уже заиграть с ней на ходу, но англичанин своей жесткой рукой не позволил этого, и ему пришлось проявить покорность.

Навстречу Изумруду и той гнедой кобыле проскакал на всех порах большой вороной жеребец, обмотанный полностью бинтами, у него были защитные наколенники и подмышники. Изумруд быстро распознал в этом скакуне рысака мощной и невиданной силы, выносливого, но ужасно злого, обидчивого, самовлюбленного и очень упрямого. Вслед за ним поспешил маленький, нарядный жеребчик светло-серой масти. Было смешно даже сравнивать его с тем огромным вороным. Он с такой сильной частотой топал ногами, что могло бы показаться, что он летит с бешеной скоростью. Изумруд презрительно посмотрел на него и повел одно ухо по направлению в его сторону.

Другой всадник закончил разговор с тем, кто сказал на Изумруде, громко рассмеявшись, и дал возможность своей кобыле бежать рысью. Она побежала, не прилагая особых усилий, и делала это так непринужденно, словно ее движения от нее и не зависели. Кобыла оторвалась от Изумруда, и он смотрел ей вслед, отмечая как ровно она несла свою красивую спину, покрытую блестящей шерстью, сквозь которую виднелся еле видимый черный ремешок.

Но в ту же минуту Изумруд настиг ее и обогнал ее. Частыми и быстрыми прыжками скакал он, то прижимаясь к земле, то отталкиваясь от нее, и в виднелось, как к воздухе смыкались его задние и передние ноги. Его всадник откинулся назад всем телом и совсем не сидел, а находился почти лежа в сиденье, повиснув на вожжах. Изумруд стал волноваться и резко подался в сторону, но англичанин незаметно удержал вожжи, а его руки, раньше такие чуткие и гибкие, теперь стали словно из железа. Уже ближе к трибуне Изумруда снова обогнал рыжий жеребец, которого он видел пятью минутами раньше, но только теперь у него налились кровью глаза, а сам он был весь в пене, издавая хриплое дыхание. Наездник этого рыжего сильно подался вперед и постоянно бил его хлыстом по спине. Вот у конюхов получилось преградить ему дорогу, ухватив за вожжи и за узду возле морды. Его увели с ипподрома всего мокрого, с тяжелой одышкой, и словно похудевшего за миг. Изумруд сделал еще круг полноценной рысью , затем они свернули на дорожку, которая пересекала беговой плац и вскоре они въехали во двор.

рекомендуем техцентр

Часть 5.

На ипподроме раздалось еще несколько звонков. Мимо слегка открытых ворот проносились со скоростью молнии бегущие рысаки, а люди, находящиеся на трибунах, вдруг начинали хлопать в ладоши или кричать. Изумруд в общей линии из других рысаков часто находился радом с Назаром, опустив голову и шевеля ушами в полотняных покрывалах. От такой разминки кровь раздавалась по жилам, дыхание все больше становилось свободным и глубоким, а с тем, как постепенно отдыхало все тело, появлялось желание бежать еще и еще.

Прошло полчаса, как на ипподроме снова зазвенел звонок. Теперь всадник сел на свою американку без перчаток. Его руки были белыми и волшебными, внушающими Изумруду страх наряду с привязанностью.

Англичанин не спеша выехал на территорию ипподрома, откуда уже скакали лошади, окончившие разминочные упражнения. На кругу остались только двое лошадей, Изумруд и тот большой вороной жеребец, с которым ему довелось встретиться на разминке. Трибуны гудели и их гул доносился повсюду в округе, в этой единой черной бесчисленной толпе, светлели лица, виднелись зонтики, шляпки и шелестели белые листики с программкой. Изумруд начал увеличивать ход, когда почувствовал, как много тысяч пар глаз следили за каждым его движением, осознавая, что их глаза ждут незамедлительных действий от него, требующие много сил и твердого биения сердца. Такое понимание говорило всем его мускулам о легкости и даже кокетливости.

Изумруд плавно, размеренной рысью, но ровно описал крутой заворот и пошел к столбу, где был набит красный круг. Прозвенел еще один звук колокола. Англичанин незаметно поправил свое тело на сиденье, а руки вдруг стали еще сильнее. Этими движениями жеребец понял, что нужно идти, но силы стоит поберечь, пока рано, и знаком, что они с наездником услышали друг друга, Изумруд навострил уши. Белый жеребец скакал рядышком с ним, но немного позади так, что Изумруд слышал его ровное дыхание.

Миновали красный столб и появляется еще один поворот, затем дорожка снова выпрямляется, и появляется вид второй трибуны, на которой также чернеет народ. "Еще!, - кричит наездник, - теперь можно, еще!". Изумруд начинает напрягаться и хочет показать все свои силы во время бега, но можно ли уже. "Рано еще, не переживай, успеем...потом, - успокоил его наездник своими умными руками, словно почувствовав напряжение своей лошади".

Обе лошади проходят призовые столбы почти одинаково, но только с разных по диаметру сторон, который соединял две трибуны. Туго натянутая нить поддалась Изумруду и быстро порвалась. Некое удовольствие охватывает Изумруда, но он снова отвлекается, поддаваясь чудесным рукам наездника. "Еще немного, хороший! Не стоит горячиться, нужно идти ровно!" - твердо приказал наездник. Снова мимо них проплывает очередная трибуна. Вот еще несколько сажень и все: Изумруд, англичанин, белый жеребец и мальчик равняются в одну линейку. "Я прибавлю ход?" - спрашивает жеребец. "Да, - отвечает всадник руками, - но уверенно и спокойно!".

Мимо глаз Изумруда снова стремительно проносится трибуна. Люди шумят, что-то кричат. Изумруд находит это увлекательным и тут же теряет ощущение вожжей и это выбивает его из нужного такта, сделав несколько скачков с правой ноги. Вожжи тотчас же стали жесткими и натянутыми до предела, раздирая Изумруду рот, выкручивая вниз шею и ворочая в правую сторону голову. Теперь совсем неудобно скакать с правой ноги, и Изумруд начинает сердиться, не собираясь менять ног, но всадник вдруг уловил этот момент, что позволило ему заставить Изумруда пойти спокойной рысью. Трибуна осталась далеко позади рысаков, Изумруд снова ловит нужный такт, и руки снова становятся по-дружески мягкими. Изумруд испытывает вину, и хочет удвоить ход рысью, чтобы как-то искупить это чувство. "Нет, рано еще...рано, - заметил наездник, - мы поправим это позднее."

Так они в мире и согласии проходят еще полтора круга. Но и вороной жеребец сегодня не отстает и пребывает в отличной форме. В тот момент, когда Изумруд выбился из своего такта, он успел опередить его на целых шесть лошадиных длин, правда сейчас уже Изумруд набирает потерянное расстояние и оказывается у последнего столба на четверть секунды впереди. "Теперь давай, хороший! Можно! - крикнул наездник." Изумруд тотчас понимает его с полуслова, прижимает свои уши в знак согласия. Англичанин вдруг резко закричал - "Давай! Что есть силы! Э-э-э-э-э--эй! Это выглядело, как будто включили сирену.

- Вот, вот, вот, еще, давай! - кричал рядом мальчишка.

Теперь темп стал максимально напряженным и напоминал тонкую нить, которая готова лопнуть в любой момент. Ноги Изумруда четко отпечатывали ритм его движения. В ушах свистит встречный поток воздуха, он щекочет ноздри, откуда большими струями идет пар. Дышать становится все труднее, а коже становится невыносимо жарко. Изумруд выходит на последний поворот, наклоняясь всем телом вовнутрь. Тут же вырастает трибуна, с которой доносится неистовый рев толпы, который так радует, но в то же время пугает Изумруда. У него не хватает больше хода рысью, ему необходимо скакать, но эти руки до сих пор сдерживают его, как бы говоря, что еще не пришел момент скакать. Изумруд, пронесся мимо столба и даже не понял того, как разорвал финишную нитку. Трибуны взорвались аплодисментами, раздались торжественные крики, наездник мягко ослабляет вожжи и говорит Изумруду: "Молодец, милый. Все кончено!". К этомумоменту тот вороной жеребец только подошел к финишу. Их разница составила почти семь секунд.

Англичанин поднял свои затекшие ноги и с трудом спрыгнул с американки, а затем, сняв бархатное сидение, пошел с ним к весам. К Изумруду подбежали конюхи, накрыв мокрую от пота спину Изумруда покрывалом, и увели его во двор. Снова раздался звонок. Все еще ревела толпа. Желтоватая пена сходит с морды, падает на руки конюхов и на землю.

Через какое-то время Изумруда распрягли и снова подвели к трибуне. Высокий человек в очень длинном пальто и шляпе треплет Изумруда по шее и угощает его сахаром. Этого человека Изумруд часто видел в конюшне. Англичанин стоял тут же и улыбался, обнажая свои длинные желтые зубы. С Изумруда сняли попону и подвели его к ящику на треноге, который был покрыт черной тканью, под которой, как Изумруду казалось, прятался какой-то господин в сером пиджаке.

С трибун подбегают люди и окружают лошадь плотным кольцом. Тычут пальцами в бока лошади, перебирают пальцами шерсть и недовольно кричат "Фальшивый рысак, подменная лошадь! Обман, мошенничество!" - кричали они, - отдайте назад деньги!
Изумруд не понимает о чем они, поэтому только беспокойно напрягает уши. "О чем это они?" - подумал он удивленно. - Я так хорошо бежал!.
Он кинул взгляд на англичанина, и раньше добродушное, сейчас оно выдавало ярость и гнев. Вдруг он закричал что-то, взмахнул рукой и звук раздавшейся пощечины разбавил общий людской гомон.

Часть 6.

Жеребца Изумруда увели домой в стойло и уже через пару часов ему дали овса, а вечером повели пить к колодцу. Изумруд видел, как в небе поднималась большая луна, внушавшая ему какой-то ужас.

А потом для него снова наступили скучные дни.

Его больше не выводили ни на разминки, ни на бега, но каждый день его выводили на смотрины для каких-то людей, где они с особой тщательностью рассматривали его, лазили в рот, скребли шерсть жесткой мочалкой и все недовольно кричали друг на друга. Потом он помнил, как в какой-то из дней в поздний вечер его вывели из конюшни на улицу и долго вели по опустевшим улицам, мимо разных домов. Потом в воспоминаниях стоял вокзал, темный запыленный вагон. Вспоминались ощущения жуткой усталости от переезда, слышался свист от гудка паровоза, металлических грохот рельс. Вот на одной из станции его выгрузили из вагона, а потом еще долго везли по незнакомой дороге, которая вилась по полям, мимо деревень, пока, наконец, они не прибыли к незнакомой конюшне. Там Изумруда заперли отдельно от других лошадей. Сначала ему было тоскливо, он часто возвращался в своих мыслях к своему англичанину, к Ваське, думал об Онегине и часто видел их во сне. А потом все закончилось, он забыл обо всем. Изумруда прятали от кого-то, и вся его молодость рвалась из тела с отчаянным криком о желании свободы, а тело тосковало от бездействия. Постоянно подъезжали какие-то люди, все время толклись у Изумруда, щупали его и снова и снова ругались между собой.

Иногда по случайности Изумруд видел и других лошадей, которые бегали на воле, и иногда призывно кричал им, жалуясь и проявляя явное недовольство. Главным лицом в той конюшне был мужчина с большой головой, вечно заспанный, с мелкими глазами черного цвета и тонкими усами, которые ужасно смотрелись на его жирном лице. Этот человек, как казалось Изумруду, был совсем равнодушен к нему, но все равно он вызывал у него чувство тревоги.

рекомендуем техцентр

И в одно утро, когда остальные конюхи еще предавались глубокому сну, этот с тонкими усами зашел к Изумруду на цыпочках, очень стараясь не шуметь, затем насыпал ему в ясли овес и ушел прочь. Изумруд был этому удивлен, но проявил покорность и склонил голову над кормушкой. Овес был к удивлению сладким на вкус, с привкусом некоторой едкости. Он никогда раньше не ел такого овса.

Вдруг его скрутила резкая боль в животе, а затем прекратилась. Потом боль пришла снова, но в виде рези. Спустя еще какое-то время боль невозможно стало терпеть, и Изумруд начал глухо стонать. В глазах замерцали огни, ноги задрожали, подогнулись под весом, и Изумруд упал на пол. Он все еще делал попытки встать, но мог лишь упереться на передние ноги. Какой-то гул вихрем раздался у Изумруда в голове. В мыслях пролетел англичанин, который улыбался, обнажая свои лошадиные зубы. Онегин, который выпячивал свой кадык и закатисто ржал. Неведомые силы несли Изумруда в далекую темную яму, из которой веяло холодом. Пошевелиться он уже больше не смог.

Конечности охватила жуткая судорога, затем она перешла и на шею. Кожа лошади покрылась сильно пахнущей пеной.

Его глаза окутала темная пелена, сквозь которую еще пробивался тусклый свет от фонаря. Ухо еще слышало окрик. А затем в один все потухло и ушло навсегда.