Отреставрировать полотно было невозможно, стежки швов исказили бы мой взгляд, мою до­верчивую улыбку, мою тоску — и любовь Клер, которая пыта­лась выразить мою духовную сущность.

 

рекомендуем техцентр

 

  • Сколько времени тебе понадобится?
  • Я никогда не знаю заранее. Зависит от того, сколько бы­ло сделано эскизов. Пока я не найду главную, характерную, особенность, не пойму, с чего начинать, я останусь всего лишь сторонним наблюдателем.
  • Пойдем.

Взяв картину, я отвела Юнь на второй этаж, где анфилада из трех комнат, выходивших окнами на Сену, полгода служи­ла Клер мастерской. Здесь все осталось, как было при ней. Сюда никто не заходил, спальни были этажом выше.

Я показала Юнь стеллаж, на котором лежали чистые хол­сты.

  • Выбери себе подходящий размер. Мне нужен верно пе­реданный характер, а не точная копия. Это лично для меня.

Она достала загрунтованный холст 70 на 100 в раме и по­ставила его на мольберт. Осмотрела беличьи кисти в стака­нах, новые щетинные кисти, сваленные кучей в лотке. Потом опять погрузилась в созерцание “Женщины-богомола”. Я вспомнила прошлый год: приступы ярости Клер, безумие в ее остановившихся глазах, когда кончался кокаин. Вспомни­ла, как она исступленно кромсала холст, будто надеялась та­ким способом меня убить. Смотри, что я делаю с тобой, с тво­ей любовью, с твоей опекой  с моим талантом, который ты эксплуатируешь, оставь меня в покое, дай мне сдохнуть... То был период, когда она глотала отраву — скипидар или сиену, и после вообще не могла работать.

Я вдруг забыла о Марке, о своем будущем, забыла обо всем, что существует вне этого холста. Юнь нашла в ящике стола пастельные мелки, которыми Клер рисовала эскизы. Я увидела, как под ее пальцами постепенно обрастаю плотью, словно это Клер возрождала меня. Словно видение этой чу­жестранки, ее сопереживание и мастерство возвращали мне любовь, на которую я уже не имела права.

Я медленно отошла, чтобы позволить Юнь вдохнуть в ме­ня жизнь. Она переводила взгляд с одного изображения на другое, касаясь пальцами то изрезанного оригинала, то его точной копии, которая рождалась у меня на глазах. Она копи­ровала мазки один за другим, и я существовала лишь в этом акте копирования.

— Ты не могла бы оставить меня одну, Марлен?

Я на цыпочках поднялась в спальню. Скинула пиджак и са­поги, развязала шарф. Сняла джинсы, свитер, нижнее

Взглянула в зеркало на себя, на свою наготу, которая больше никому не нужна, на фигуру, которая сохранилась неизвест­но для чего и для кого, несмотря на мои сорок лет, несмотря на отчаяние и мнимые радости, с помощью которых я обманывала себя. Я давно не ощущала себя женщиной, я убедила себя, что так спокойнее, но теперь от этой спасительной убе­жденности не оставалось и малой доли.

Я легла на кровать рядом с Клер, с ее с телом, истаявшим до тридцати пяти килограммов, погруженным в искусствен­ный сон. Транквилизаторы были единственным средством борьбы с наркотиками — средством еще более коварным, чем сама болезнь.

Моя любовь, моя надежда, моя гордость. Теперь — овощ.

Я закрыла глаза и стала ласкать себя, представляя, что за­нимаюсь любовью с Клер. Однако все ощущения вытеснял образ трудолюбивой китаяночки на втором этаже, этой ма­ленькой мастерицы подделок, которая, может быть, в этот миг возвращала мне меня — и на холсте, и в жизни... Я боль­ше не питала никаких иллюзий. “Только когда все теряешь, обретаешь себя”. Как же! Именно в этот момент, когда кажет­ся, чтр вновь нашел смысл существования, больше всего рис­куешь потерять себя. Но я пойду до конца.