• Мы-то с вами понимаем, что железка — прорва! Нормы кто делает? Люди. Ошибаться могут, так ведь?
  • Конечно.
  • Раньше мозоли были, — тыкал Федя пальцем в ладонь. — А теперь вмятины.

Степаныч развернул пакеты, показывая, что не ужинал без него. Налил в стакан, благостно крякнул:

  • Не пойму я. зачем тебе мыкаться с нами? И в деревне бы нашлось что таскать.

Федя откусил от холодного пирога:

  • Собака у сторожа незлая. Просто любопытная. Встала на зад­ние лапы и смотрит за нами, считает ведра.

Он вперил в проводника неподвижный взгляд. Сказал шепо­том, по секрету:

  • На перроне стоят, обнимаются. И дождь нипочем, даже лучше!

Это на сложные темы он был горазд рассуждать, а все про­стое — мимо ума. Ну помирились, в вагоне неудобно было. Он ведь тоже под дождем бегал, Зине угодить хотел.

В вагоне опять полумрак, люди дремали.

Луна приоткрыла складки туч, будто ее насильно впихнули в темное и сырое поднебесье.

Зачем хмурым лесам сейчас ее лимонный свет? Такая ясность! На ветвях различимы висящие крупные капли, и от этой ненуж­ной подробности за окном становилось еще неуютнее.

Федя уткнулся в свою книгу: «Поднимись, ветер, повей на сад мой». Суламита перекликалась с возлюбленным, так дети ищут ягоду в лесу: и потеряться страшно, и лакомое место открыть жаль.

  • Все люди порознь, а они вместе!
  • И ты попробуй.
  • «Сосцы ее пахнут...»
  • Селедкой пахнут! — перебил Степаныч.

Втайне он завидовал смелости, с какой Федя рассуждал о лю­бимом сюжете из Библии. Пусть даже по своей убогости.

  • Нельзя трогать не твое!
  • Мне надо.
  • Тебе другое дело надо.

Напарник поморщился, резко встал и рванул фрамугу, будто выпуская неприятный запах. «Сосцы ее пахнут лилиями!» В купе ворвался ночной ветер, напоминая об оттаявшей земле, березо­вой гари и сладкой кленовой коре. Федя высунул руку в окно, на­щупывая в упругом воздухе что-то тайное и сладостное.

  • Закрой! — прижал Степаныч ладонью задравшийся край газеты.

На покрасневших залысинах юноши проступила влажная ота­ва золотистых волосков.

  • Последние мозги твои выдует!
  • Положи меня, — Федя глянул на проводника почти ясным, но безнадежным взглядом, дескать, вот ты какой!

Сквозь шум ветра стучали колеса-молотобойцы, бесконеч­но удлиняя и вызванивая: «положи(жи-жи-жи) меня(ня-ня-ня), как печать(чать-чать), на се(се-се)рдце твое-е-е!»

  • Потерпи, недолго осталось, — Степаныч хлопнул фрамугой. Может, и правда, не трогать его, пусть живет себе как бог положил.

6

  • Выпей воды. А может, водки? Немного. Иисус тоже не зал­пом смог!

Федя тоскливо качал головой и прятал руки за спину, он еще ощущал в ладони что-то мягкое, запретное.

  • Не ходи к ним. Я сам белье приму.

На конечную станцию поезд входил, натужно скрипя и шараха­ясь на стрелках. Яркий свет вламывался в вагоны, ослепляя при­тихших людей.

После того, как вышел последний пассажир, Степаныч сказал напарнику с угрюмой решимостью: «Отдыхай пока!» Вернулся в купе, выпил и позвонил кому-то, сообщив номер вагона и путь.

А Федя смотрел на перрон, расплющив о стекло широкий нос: два больших рюкзака на толстых и маленьких ножках удалялись в ту­манную завесь, мягко сталкивались друг с дружкой.

Сейчас он ляжет на ее место в третьем купе. Обнимет подуш­ку, пахнущую вяленым виноградом! В свете фонарей сыпал мел­кий снежок. На стекло плюхались жидкие снежинки, таяли и пре­вращались в прозрачные цветки-незабудки.