Выдвинулись... Поначалу, как было велено, «синие» разведчики шли, почти не прячась: привлекали внимание «красных» лазутчиков. Чтобы засветиться на сто процентов, на втором и третьем километрах громко переругались. На четвертом для верности разодрались. Перед началом потасовки Огрызкин испросил разрешения на использование ненормативной лексики, чтобы, по его словам, не только при­влечь внимание врага, но и создать у него впечатление полного морального разло­жения в рядах «синих». Ракитянский признал аргумент резонным и санкцию на мат дал. Дать-то дал, но условий никаких не выставил, поэтому был сразу обозван рас­последними словами и послан гораздо восточнее Камчатки, из-за чего едва не за­хлебнулся — то ли от ярости, то ли в Тихом океане. Досталось и Бурикову. Он был об­ложен, как язык во время болезни, после чего подробно узнал обо всех своих пред­ках до четырнадцатого колена. В пятнадцатом Огрызкин ковыряться не стал, заметив, что наверняка тоже ничего хорошего — какая-нибудь портовая девка и далекий от святости дух (выражения матерщинника заменены на более мягкие из цензурных соображений). После такого драка, разумеется, вышла натуральнее некуда.

рекомендуем техцентр

Пройдя десять километров, разведчики взяли на север. С ходьбы перешли на среднетяжелую трусцу. Если ты, читатель, не из Сибири, то должен тебе напом­нить, что тайга — это не равнина, а вспузырившаяся сопками поверхность, густо заросшая хвойными. Бежать не очень-то приятно. Кругом, извини меня, все в де­ревьях, которые посажены Богом далеко не квадратно-гнездовым. От этого марш­рут человека всегда змеевидный — петляешь, петляешь, увеличиваешь себе рассто­яние. В гору совсем тяжко, но и при спуске не веселее: не разгонишься во весь дух, чтобы взлететь на треть следующей сопки. Приходится себя сдерживать, иначе ма­хом лоб расквасишь. И ладно бы кедры росли поскромнее. Не выпячивали хотя бы свои корни, которые повсюду торчат из-под земли, как руки древних старух, — мол, смотрите, люди и звери: это наш рот, через него мы питаемся. Подножка на подножке, в общем.

Мох этот еще. Это ж валяться на нем здорово, а бежать по нему — хуже некуда. Вязнешь, утопаешь постоянно, как в сугробах. Да и валяться-то на мху, признать­ся, не очень. Перина хоть и важная, да влажная. Отчего мох потеет — черт его знает, я не биолог. И ведь, главное, под ногами сырость разведена, а климат при этом иде­ально сухой, проигрывает в конкурентной борьбе только Сахаре с Калахари.

С воздухом тоже все не слава богу. Ведь до того ж чистый и кислородом пере­насыщенный, что, вдыхая его, испытываешь головокружение с тошнотой, как после карусели. Нет, воздух проблемой для бежавших разведчиков, конечно, не был. При­дышались с годами. Я это для того сказал, чтобы тебя, читатель, предупредить. Ес­ли попав в нашу тайгу, разбежишься на радостях до свиста в ушах (а это частый слу­чай вне зависимости от возраста туриста) и заплохеет тебе — не переживай. При­выкнешь к стерильности атмосферы. Человек ко всему приспосабливается.

Знаешь, читатель, вот смеются над нами иностранцы, говорят, что мы только им­портировать и умеем, а того не знают, что у нас за Уралом вся местность в зеленых заводах. «Даешь миру кислород!» — на мартеновских кедрах высечено. То не туман — дым из мильонов труб валом валит! Производство оптимизировано донельзя — жал­кая горстка лесников за цехами приглядывает. Сбыт и логистика, правда, пока нала­жены плохо: куда ветры — туда экспорт целебных воздушных масс.

  • Газы! — скомандовал Ракитянский.

Дисциплинированный Буриков полез на бегу расстегивать подсумок с противогазом.

Огрызкин ушам своим не поверил. Уж что-что, а такой подлянки на марш-броске от капитана он не ожидал.

  • Какие еще газы?! — взбрыкнул Огрызкин. — Какие газы?!
  • Хлор, — ответил Ракитянский.
  • Кэп, окстись! — призвал Огрызкин. — Или я подумаю, что ты с дуба рухнул по­середь кедрача! Воздух чист, как совесть Бурикова! Какой еще хлор?!
  • Условный!
  • Побойся Бога! Жара, как на противне!
  • Выполняй приказ, — бросил Ракитянский.
  • Я-то выполню, я выполню! — на бегу говорил Огрызкин. — Только ведь нам полтайги отмахать надо! У нас задача! Зачем ее усложнять?! Нормально ж бежали!
  • Выполнять!
  • Дай хоть слово сказать!
  • Обойдешься!
  • Хоть междометие!
  • Да хоть заахайся. Газы, я сказал!
  • Элефант, ты че молчишь?! — на бегу дернув Бурикова за гофрированный хо­бот, как веревочку на сливном бачке, воскликнул Огрызкин. — Это ж издевательство! Ты хоть ему скажи, что газы неактуальны! На дворе век информационных техноло­гий! Ты ж читал журналы, когда авиасообщение было! Спецназ скоро за компьюте­ры сядет! Будет выкашивать дивизии нажатием клавиш! А у этого — газы! Это ж ан­тичность! Он бы еще скомандовал: «Конница — справа!» Какие, блин, газы?! За что?!
  • Конкретно тебе — за мою родову, Моська! — глухо вострубил слон.
  • Придурок, — сплюнув, изрек Огрызкин и начал вытаскивать противогаз. — В России не звони мне даже! Знать тебя не желаю! Через Ракитянского все про тебя, дурака, вызнавать буду! По косвенной связи!.. Чтоб ты сдох от безделья в регионе-до- норе! Чтоб ты в командировке был, когда в твоем доме пожар и детей выносить на­до! Чтоб ты траванулся чебуреком и у тебя в бою понос случился — докажи потом, что не от страха обделался! Черенковой вон до сих пор припоминают! Весь ска­фандр при приземлении уделала! Так то женщина в космосе! Из тюбиков ела! Пере­грузки испытывала, чтоб ты, дурак, говорил: «Зачем нам нормальные машины, ес­ли все равно пересядем на ракеты?!»

Оставим разведчиков. Им еще бежать и бежать. Сейчас необходимо сказать о ска­зочной красоте тайги. Ни за что не стал бы этого делать, если бы не производствен­ная необходимость. Есть в наших палестинах такой негласный закон: описывать прелести темно-зеленой Родины только в крайнем случае. Инвесторов боимся, чи­татель, потому что за ними — это уж как пить дать — припрутся нечистоплотные туристы и все загадят. Честное южносибирское, я оттягивал про красоты, сколько мог, но дальше молчать уже никак нельзя, иначе станет непонятно, как в нашем за­холустье могло случиться то, что случилось.

Слава богу, я слабый специалист в описаниях природы, поэтому большой бе­ды от меня не будет. Ликую от некомпетентности своей. Чувствую себя трусливым партизаном в застенках СС, который все равно умрет Героем Советского Союза, так как тупо не знает, что говорить. Не обладает ни сколько-нибудь важными дан­ными, ни подвешенным языком — хоть на куски режьте. Места у нас расчудесные — вот все, что выродил за три часа упорного сидения. Придется тебе, читатель, пове­рить на слово, что тайга у нас такая во всех отношениях знатная, что мы не понима­ем, почему ей до сих пор не присвоили княжеский титул. Заметь, не царский — княжеский. Просто попадая в наши дремучие, первозданные, изобилующие зверем, птицей и насекомым леса, человек видит, что очутился даже не в средневековье, в котором наблюдалась маломальская человеческая активность, а прямо-таки в бы­линном времени, где на тыщи верст — ровно три богатыря, коих 407 соотечест­венников и 652 иноземца знали по имени-прозвищу. А это где-то десятый век, не знавший царей — только малых и великих князей.

И вот, значит, в начале двадцать первого столетия один из сильных мира сего, который родом из наших краев, поведал своему шефу о заповедных землях в центре России, якобы выгодно отличающихся от лучших мировых курортов. В перерыве между заседанием по внешней политике и совещанием по социалке, блеснули в раз­говоре, как золото, серебро и бронза, три тайги в следующей очередности: сначала — тувинская, потом — хакасская, затем — красноярская. Нашей крале было отведено второе место, но мы тут, в Хакасии, твердо знаем: тувинский кулик высокого поле­та просто нагло перехвалил родное болото.

Разрекламированные места для активного отдыха пришлись первейшему лицу по вкусу, и борты № 1 и № 2 стали летать в сибирскую глубинку. Неудивительно. Сам-Пресам хоть и орудовал ножом и вилкой не хуже английского лорда, но был рожден, чтобы есть с одного ножа, если вообще не голыми руками, как германский варвар. Ему претили песчаные пляжи, люксовые отели, изысканная кухня, предупре­дительный персонал, которые превращают мужчину в женщину. Он любил снега по пояс, неотесанные срубы, варево из дичи и суровых охотников, которые хоть Само- му-Пресамому не побоятся сказать: «Мы для чего на тебя матерого гнали? Чтоб ты жалел его, как своих амурских тигров? Здесь тебе не там, чтоб гринписить. Взял ру­жье — бей!»

Раз уж затесалось первостатейное столичное лицо во второсортный периферий­ный роман (а иначе и быть не могло, без альфа-самца сейчас ничто не движется, и это уже накаляет, потому что никакой полубог в одиночку не вывезет огромную страну), то надо сказать, что сибиряки его крепко уважают. Возможно, чтили бы меньше, если бы им от государства что-то было надо. Только ведь сибирякам поч­ти ничего не требуется — умеют обходиться малым. Кроме того, люди они свобод­ные и независимые, привыкли жить самостоятельно, своим умом, ни на кого не рассчитывая.

И уж как приятно сибирякам, что московский гость выбрал для отдыха именно их глухомань. Рабочий люд относит это к тому, что первейшее лицо — настоящий мужик. Интеллигенция не соглашается, говорит, все дело в отличном вкусе. И вдвой­не приятно сибирякам, что они вот не могут себе заграничные юга позволить, а сто­личный гость может — да не позволяет. Такие пироги с ливером...