Рождество отпраздновал в Мишенском, а Новый 1805 год встретил в Москве. Получил от Бекетова деньги за доб­рый пуд исписанных листов — и с себя скинул гору. У свободы — крылья. Просил Антона Ан­тоновича благословить на странствия за евро­пейской мудростью.

Учитель согласился с Парижем, с Геттинге­ном, с посещением Италии, Англии и весьма, весьма советовал вкусить плодов Швейцарии. К советам своим прибавлял три тысячи руб­лей. В долг, но с отдачею, сроком не оговорен­ным: когда деньги будут.

Суматошно начинался год для Жуковского. На 13 января в Мишенском была назначена свадьба Василия Ивановича Киреевского с Авдотьей Петровной Юшковой.

Забежал попрощаться с Иваном Петровичем Тургеневым, а тот с радостью: 16-го возвраща­ется из Геттингена Александр.

 

  • Непременно буду! — пообещал Василий Андреевич, умчался домой, поздравил моло­дых и снова — в санки.

И вот они смотрели друг на друга, и губы у них никак не складывались в слова.

Обнялись, разрыдались. Тут в комнату вбе­жал Николенька, вернувшийся из пансиона, — тоже в слезы.

  • Мы снова вместе! Мы снова вместе!

Слезы были счастливые. Андрей, уйдя из жизни, соединил их всех узами сладчайшего товарищества. Слова Андрея: «Усовершен­ствование духа всем, что есть высокого и вели­кого» — стали им и девизом, и благословением из мира горнего.

С прожектом Жуковского о путешествии по Европе подступили они в тот же час к Ивану Петровичу. Старец разволновался, разрумя­нился: всю жизнь свою положил на просвеще­ние. Решил просто:

  • Поедете втроем! Николенька заканчивает пансион, незачем ему тратить лучшие годы на затхлые келии Бантыш-Каменского. Деньги, слава Богу, есть, и вложить их в европейское образование выгодней, чем прирастить на тысчонку-другую.

Отъезд назначили на май, а покуда — в Санкт- Петербург. Александру надобно было сделать визиты к нужным людям, напомнить о Турге­невых, заручиться поддержкою — сколько ни путешествуй, а служить придется. Жуковский искать места не собирался: идущему стезею книжника драгоценна свобода, однако ж в сто­лице и книжнику побывать не худо.

Вернувшись от Тургеневых к Антону Анто­новичу, Жуковский застал гостя — студента пансиона.

  • Степан Петрович Жихарев, — назвал себя юноша. — А вас, Василий Андреевич, в пансио­не помнят, любят. Вы наш кумир! — И прочитал:

Скатившись с горной высоты,

Лежал во прахе дуб, перунами разбитый.

А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый...

О Дружба, это ты!

  • Откуда вам сие ведомо?! — изумился Васи­лий Андреевич, краснея. — Нигде же не печа­талось! Разве что у Дмитриева читал.
  • Вот каковы-та у нас студенты-та! — засме­ялся Антон Антонович, очень довольный. — Всё-та на лету ловят. А кабы поменее-та по те­атрам шатались, так бы и в математике-та не отставали.

Тут и у Степана Петровича щечки зардели: с математикой у него беда.

  • А я, Васенька, — сказал Антон Антонович, — имел нынче беседу с Михаилом Трофимо­вичем, с Каченовским. У него-та скоро ма­гистерская защита, а надо бы-та сразу доктора давать. Речь-та однако ж про «Вестник Евро­пы». Университет Каченовскому передает ре- дактирование-та. Вот я и говорил о тебе. Луч- шего-та сотрудника ему не сыскать.
  • А путешествие?!
  • Путешествуй-та во благо российской сло­весности, а стихи-та Каченовскому шли.
  • О журнальной работе я думал, — признал­ся Василий Андреевич. — Мы наметили с Тур­геневым издавать журнал сразу по возвраще­нии из Европы. На журнал отдаю четыре года. Я посчитал. Проценты со скопленных за четы­ре года денег худо ли, бедно, но прокормят. Дорога свобода. Без свободы сочинительство немыслимо.
  • Вот и пригодится-та работа с Каченовс­ким! — решил Антон Антонович.

А через неделю все московские дела вылете­ли у Жуковского из головы. Петербург!

Остановились у Мити Блудова. Митя чинов­ничал в Иностранной коллегии, квартиру сни­мал в самом чиновничьем месте — на Влади­мирской площади, неподалеку от казарм Семе­новского полка. Приехали вечером. Обнялись, положили вещи и — в Большой театр. Шла «Ли­за, или Следствие гордости и обольщения», дра­ма Василия Михайловича Федорова, переделка «Бедной Лизы». Главную роль исполняла люби­мица Петербурга Александра Дмитриевна Кара­тыгина. Играли муж и жена Сахаровы, Алексей Яковлев, знаменитый Шушерин.

С Блудовым в театре здоровался каждый второй, и Митя, как заядлый театрал, пустил­ся рассказывать об артистах. Знал, сколько платят Якову Шушерину — две тысячи пятьсот годовых плюс пятьсот рублей на экипаж, и сколько Сашеньке Каратыгиной и Машеньке Сахаровой: те же две с половиной тысячи, но на экипажи по триста рублей. А вот их мужья, оказалось, ценились много дешевле: Николай Сахаров имел тысячу двести, Андрей же Кара­тыгин — только семьсот.

  • Ах, как здесь было на торжестве в честь сто­летия Петербурга! — восторгался Митя. — Сцена и ложи в цветах. Праздновали 16 мая. Давали тоже Федорова — его драму «Любовь и доброде­тель». А потом балет «Роланд и Моргана» с Огюстом. Ставил, разумеется, Дидло. Кстати, завтра «Ацис и Галатея». Что слова?! Вы сами увидите, какой огонь пылает в крови Огюста. А за всем очарованием балета, — верю, сердца ва­ши будут похищены с первого же танца-полета, — рябой, лысый, костлявый, как обглоданная рыба, и все-таки несравненный Дидло! Дидло — Петр Великий балета. Это он заказал чулочному мастеру Трико обтягивающие чулки-штаны, то, что мы теперь называем «трико». Это он ввел га­зовый тюник и создал балетную мимику. Дидло был славен в Париже, в Лондоне, но князь Юсу­пов не пожалел денег — и Петербург отныне имеет лучший балет Европы!
  • Митя! Митя! — нарочито посокрушался Василий Андреевич. — Ты, кажется, готов за­быть не токмо Иностранную коллегию, но са­му Музу литературы!
  • Стихи я почитаю вам на сон грядущий! — успокоил друзей Блудов. — А мое увлечение театром вы тоже прочувствуете сполна.

Загадочную фразу объяснил их поздний ужин.

Митин слуга Гаврила, поставив перед гостя­ми блюдо с половиной булки, объявил:

  • Вашего кушанья господского, Дмитрий Николаевич, от обеда вашего не осталось.
  • А от твоего?
  • От моего — щи да ячменная каша.
  • Так подавай! — радостно воскликнул Митя и глянул на приятелей.
  • Театр стоит поста! — согласился Жуковский.

Саша Тургенев хохотал:

  • А я по щам так даже соскучился!

Уже на другой день, выхлопотав разреше­ние, Василий Андреевич стоял перед Эрмита­жем, за дверьми которого — мир великих — живописцев, собранных со всей Европы для царских глаз. Ему показалось, атланты, нап­рягшись, поднимают перед ним своды выше, выше, словно обрадовались его приходу.

У картин он оробел. Вот оно, стремление че­ловечества к божественной красоте! У всякого народа красота своя, и однако ж невозможно сказать: это прекраснее того.

Вернулся в Москву в апреле. Привез стихи:

Друзья небесных муз! пленимся ль суетой?

Презрев минутные успехи —

Ничтожный глас похвал,

Кимвальный звон пустой, —

Презревши роскоши утехи,

Пойдем великих по следам! —

Стезя к бессмертию судьбой открыта нам!

В Москве Василий Андреевич застал Марию Григорьевну, которая передала ему письмо от матушки — от Елисаветы Дементьевны.

Дом был построен, на «людской избе» за крышу принялись. Матушка просила купить крючки и задвижки для растворчатых окон и благодарила за письмо из Петербурга.

«Желания твои о моем щастии чрезвычайно меня тронули! — радовалась Елисавета Де­ментьевна. — Конечно, мой друг, я с тобою на­деюсь быть щастлива и спокойна. Любовь твоя и почтение, право, одни могут сделать меня благополучной. А во мне ты напрасно сомне­ваешься, я очень чувствую, какого имею сына, и если когда с тобою бранюсь, то, право, это от лишних хлопот. А когда даст Бог мы будем жить в своем домике, то ты можешь быть уве­рен в моем снисхождении и доверенности; увидишь, что у тебя есть добрая мать, которая только твоего щастия и желает».