Глянул Тарас не вверх, а вниз — а там пропасть и погибель! И правда, нет на нем его шаровар небесной синевы! И не только шаровар, но и са­пог алых с серебряными подковками, и пояса тоже нет.

 

Тут как грохнет позади него смехом весь великий козачий кош! Бам-м!

Подскочил Тарас на ноги — обожгло ему все лицо ветками едва про- лазного кустарника. Уже вскочив, продрал глаза, провел рукой по засад­нившим щекам, увидал кровь на пальцах. Вот теперь уж точно явь, а не сон дурной — во сне настоящей крови с лица не возьмешь!

Бумх, бумх! Дзонн-дзонн! — ухали и звенели барабаны и литавры в от­далении, на сечевом майдане.

«Вот бес! Весь покалипсис проспал!» — воскликнул про себя Тарас, раздвигая сплетения веток.

А взрыв козачьего смеха во сне, догадался он, — то наяву был гулкий, на весь Великий Луг, клик пушки, созывавший на майдан и тех, коих только пушкой и добудишься.

Да уж оправдание себе есть: три дня и три ночи, глаз не сомкнув, по приказу куренного атамана искал-выслеживал белого лиса — прямо-таки всего, от кончика носа до кончика хвоста, белого, — коего атаман при­метил в плавнях то ли наяву, то ли во сне, то ли во хмелю, но сам не до­гнал. Одна радость — ведь понадеялся атаман только на его, Тараса, сно­ровку.

Выскочил Тарас из кустов, кликнул Серку. Явилась его маленькая рез­вая лошадка как из-под земли. Тотчас же оба кинулись в реку наперегон­ки — в сторону далекого хора литавр и барабанов.

Устремился Тарас не стрижом, как во сне, а помедленней немного, по­тому можно успеть кое-что рассказать о его жизни.

Тарас был последышем в семье знаменитого на весь Великий Луг мо­гильного козака Гната Кречетка, то есть козака сторожевого, который на древних курганах-могилах зорко блюдет земные просторы и движение крымской татарвы за самими окоёмами прозревает. Гнат имел свой боль­шой хутор, немало родовы и был записан козаком реестровым, не воль­ным, ибо искони любил порядок, а не разгул. Потому и женился — и после женитьбы уже не так часто стал бывать на высоком кургане-могиле, поде­лив смены со своим двоюродным братом. Однако ж низовые уважали его: не раз он татарские набеги вовремя предупреждал, умея не сомкнуть глаз неделями, да и чуткостью, зоркостью ока мало кто мог сравниться с ним.

А чье уважение для козака-могильника ценнее всего? В первую голо­ву — сечевиков. А Гната сам славный кошевой Петро Конашевич Сага­дачный знал и мед его отведывал. Сечевики не раз сманивали Гната — особенно когда еще не женат был — вовсе уйти к ним: «Тебе ж, Гнат, до своего хутора дольше, чем до Сичи, скакать да переплывать». И то была истинная правда!

А потом — женатого — уже шутя, но со смыслом: «Ты ж наш давно. Как степной жеребец, а все в ясли глазом косишь... Ты ж, Гнат, счи­тай, только с Рождества да до Пасхи при ж...е женки греешься... Тебя ж “козаком-зимовником” уж никак не оскорбишь... весь в нашу стать — и глазом, и махом, и живой коркой с макушки до пят». И то была правда!

«Так всю жизнь фитилем прокадишь, а главной гарматой не вда­ришь! — смеялись низовые и тыкали Гната в уд, но издали. — А этим-то самопалом всяк стрелять может, славы той пальбою не обрести». А вот в этих насмешках Гнат всей правды не видел.

Потому как любил свой хутор. Любил женку свою красавицу, что уже принесла крепких сыновей-погодок, а потом, спустя, правда, пять годков, и третьего — Тараса. И — табун свой. И — ульи свои.