И не признавался Гнат сечевикам, что люб ему свой порядок, а не их удаль-гультяйство. Любо то, что он и свой хутор родной, и вроде как всю Сечь к хутору в придачу стережет на кургане по праву и долгу наследства.

Уж как ни глумились сечевики над тем, что Гнат — козак реестровый, то бишь записанный в присягу крулю посполитному, а он им смиренно про­щал. По-хозяйски дорог был ему и договор с самим крулем Сигизмундом, бес его унеси. Хоть и знал Гнат, что не убережет его, козака, никакой до­говор против дури старшины-шляхтича или какого ляха повыше старши­ны, однако ж ближайшие по округе шляхтичи-старшины знали-ценили его мед, и даже коронный комиссар проездом его мед запомнил, махнул алы­ми перьями на шапке и велел слать... Вот и думал Гнат, что такое «добро» от самого коронного комиссара посильнее реестровой хартии станется. А еще думал Гнат, что и для всей Украйны, а заодно и для круля, уж черт с ним, какой есть, он, Гнат Кречеток, здесь, на высоком кургане, полезнее, нежели в тесном реестровом призыве, а потому оставят его, козака Гната Кречетка, навсегда «фитилем» на верхотуре и при сторожевой гармате.

Уважение свое к козаку-могильнику утверждали сечевики не только словом и добрым слухом за глаза, но и вещественно, а именно: дымил Гнат вволю таким тютюном, какой и сам кошевой лишь по праздникам в свой нос смакует. Был то не махорный самосад-«самсун», сеянный в низовых пределах, а истинно турецкий смолистый «йениче» или «драма», коими турки, как самыми дорогими перцами, торгуют до самых шпанских земель. Привозили сечевики Гнату тютюн, взятый с бою — с караванов и торговых галер: «Остри взор, Гнат, крепче!»

«Чем ночь крепче, тем у меня глаз крепче и вострее!» — не хвалясь, отвечал Гнат.

И вот однажды Гнат вернулся домой со своего кургана-могилы точно на другой день после того, как жена ему третьего сына принесла.

— Гнатю, радуйся! Али ты сыну не рад? — так виновница радости во­прошала мужа, когда тот домчался до хаты. — Что глядишь на сына как на неведому зверуху? Что с бровями-то у тебя? Или в них по два пуда весу стало, поднять не можешь?

Жена изможденно шутила невесомым после родов дыханием. Не мог­ла верить, что супруг не рад третьему сыну, что вышел из ее утробы куда легче и проворней первых двух, не томил мать тяжкими потугами.

  • Рад, рад я... — заведенно отвечал Гнат, тщась приподнять повы­ше свои отяжелевшие думами брови. — Как не рад! И больше рад, что ты теперь жива. А брови — так с дюжину дней не спалось, вот и затя­желело чуток, — соврал Гнат, ведь в минувшую неделю не пропустил он ни одного из положенных степному сторожу послеполуденных ча­сов сна.
  • Ты глянь, сын у тебя прямо светится небывало, — первый раз за минувшие с родов часы повела пустою, без младенца, рукою жена Гна- та. — Недаром на рассвете к свету Божиему потянулся.

Действительно, младенец был необычайно светел кожей, будто осве­щал собою всю хату. И не орал нимало. Про то мать его особо сказала:

  • Он у тебя и не закричал, а сразу смеяться на Божьем свете начал.

И продолжала, чая разогнать тревожившие ее тени на лице мужа:

  • Сразу ручками замахал и, дай волю, чуть на ножки свои малые не встал. Уж испугалась, не побежит ли зараз из хаты, как перепел из яйца. Веселый будет, шустрый. Имя-то, пока спешил, думал для дитяти?
  • А Тарасом назовем, — само вдруг вырвалось из души Гната.
  • Отчего ж Тарасом? — вопросила жена.
  • А то древнее имя, как слышано, и означает «бурливый» да «неуго­монный», — наскоро объяснил Гнат.