Дорожка, до сей поры неуклонно поднимавшаяся в гору, плавно по­шла вниз. «Маугли вышел к людям!» — констатировал я, выходя на опуш­ку леса. Вдали, как и предполагалось, виднелись виноградники.

рекомендуем техцентр

В этот миг буквально в двух шагах от меня материализовались две молодые всадницы. Судя по внешнему виду, это были не просто спортсменки- любительницы, а те дамы, для которых верховая езда — неотъемлемый элемент образа жизни. Любуясь ими, я воочию убедился, что кентавры бывают и женского рода. В них — красивых, здоровых, сильных — являло себя миру то, что с недавних пор холодно и методично вытравливается и искореняется: порода. Врагу рода человеческого и его земным подручным ненавистна красота.

Я вообразил себе, что они уже были заранее предупреждены о моем скором появлении и, гарцуя, ожидали моего явления им. Отчего-то хоте­лось думать, что эти амазонки были правнучки разного рода «фонов дер унд цу», кому уже без малого целый век строжайше запрещается указы­вать в официальных документах и даже на визитках унаследованные от своих предков титулы.

Конечно, отмена «фонов дер унд цу» и «эрц-перц-терц» титулов была справедливой, поскольку император был свергнут. Но запрет упомина­ния о прошлом был в куда больше степени злобной местью победив­шего плебея-инородца и иноверца поверженному им потомственному национал-аристократу.

Завидя их, я поспешно снял с головы воображаемую мушкетерскую шляпу и, согнувшись, насколько позволял живот, помахал ею у ног в ка­честве приветствия.

  • Грюсс Готт*, фройляйн! — обратился я к прекрасным девам с то­чеными и холеными лицами, дабы было что вспоминать потом долгими зимними вечерами. — Не подскажете ли одинокому страннику, как ему пройти в Баден?

Мне удалось их рассмешить.

  • Через сто метров сверните налево и идите по дороге между вино­градниками. Она приведет вас прямиком в Баден, — сказала мне, весело улыбаясь, одна из них — та, что была с тугой русой косой до пояса, ни­спадавшей ей на грудь из-под защитного шлема-сферы.
  • Этот день, фройляйн, я запомню на всю оставшуюся жизнь! — за­верил их я, картинно прикладывая руку к сердцу.

Дамы вновь рассмеялись.

  • А вы поэт? — не то спросила, не то констатировала та, что была с косой.
  • Нет. Я просто одинокий созерцатель и восприниматель жизни. — Словосочетание «восприниматель жизни» звучало по-немецки органично и к месту, а не коряво и вычурно, будь оно сказано по-русски.

Дамы излучали всем своим существом веселость и дружелюбие. Они были просты, как просты в общении истинные аристократы. Помахав им на прощание еще раз воображаемой шляпой, я двинулся в путь. Я еще долго вспоминал, как на прощание та, что была с косой, помахала мне в ответ своей узкой рукой в белой перчатке. В тот момент я прочувствовал себя странствующим рыцарем печального образа и помыслил себя как по­следнего в этом мире недорезанного романтика.

На окраине Бадена я очутился как-то сразу, совершенно неожиданно. По всему выходило, что время в этих краях способно было растягиваться, а пространство — сжиматься до всех мыслимых и немыслимых пределов.

Улица представляла собой последовательный, нигде не прерывающий­ся ряд каменных, кованых и литых оград, увитых плющом, укрытых ли­стьями дикого винограда и еще какой-то неведомой мне растительностью. За ними плотной стеной стоял второй рубеж обороны в виде тисовых изгородей высотой в человеческий рост, густых зарослей отцветшей уже сирени, акаций, бузины и прочих милых и любезных глазу кустов, о на­звании которых мне было вечно недосуг справиться.