«Приветствуй Бога!» — австрийский и баварский аналог «Здравствуйте!».

 

Они закрывали лица низкорослых особняков из кирпича и камня до нижней кромки глаз, а их лбы надежно защищали шлемы черепичных и медных крыш. Открытыми постороннему взору идущего мимо странника оставались лишь глаза в образе верхних оконцев, зорко и бдительно от­слеживавшие поведение попадавших в их поле зрения объектов.

Проходя мимо одного из таких особняков — правопреемников зам­ков эпохи феодализма, — я остановился, заслышав за заросшей диким виноградом каменной стеной родную речь и негромкий женский смех. И мне тут же припомнился случай из моего детства. Однажды к ограде дачи, которую мы снимали, подошли двое в меру благообразных пожилых мужчин. Смущенные и безукоризненно вежливые, они попросили у меня разрешения посидеть пять минут в нашем садике, чтобы распить буты­лочку «той, что пожиже воды». Застигнутый врасплох и не обладавший должной компетенцией, я поднялся из шезлонга и пошел спрашивать раз­решения у бабушки. Та вышла на крыльцо, смерила просителей острым взглядом школьного завуча и дала добро вместе с двумя гранеными ста­канами. Пилигримы, из деликатности торопясь, раздавили, не закусывая ее, «несчастную», и, сердечно поблагодарив, ушли. Бабушка вымыла с мылом стаканы и посетовала на бессердечие их жен, не позволявших сво­им тихим и воспитанным мужьям осуществить задуманное в домашних условиях, а не бог весть где.

Теперь, спустя полвека, в тихом Бадене, я почувствовал себя одним из тех пенсионеров. У меня возникло желание позвонить в ворота и по-рус­ски попросить вынести мне «стаканчик водички»: с дороги мне и впрямь хотелось пить.

Я представил себе три варианта своего поведения. В первом я держал в руке термос и просил кипяточку, чтобы залить им лекарство из трав, которое мне необходимо было срочно принять.

Самое смешное заключалось в том, что это не было бы с моей сторо­ны лукавством, анахронизмом и даже игрой: попав в Бадене в очередной пространственно-временной разлом, я мог с полным правом утверждать, что это была и есть сущая правда, поскольку друг на друга наложились и слились два пространства и два времени, составлявшие часть моей личной истории. Когда-то давно, в ранней молодости, отпущенный по ранению домой из азиатского захолустья, я еще года полтора, а то и все два посто­янно носил с собой термос, поддерживавший должный градус настоя из трав, минералов, сушеных муравьев и прочих насекомых, — помнится да­же, личинок летучих тараканов, — который я должен был пить строго по часам. Удивительно, но этот настой, которому я дал имя «Тропа Хо Ши Мина», а также «“Фантом” почти не виден», помог мне одолеть не только хвори благоприобретенные, но даже врожденные. Или только казалось, что именно он. Или что помог.

А если бы мне отворил ворота знаток классики советского кино, к тому же человек с чувством юмора, моя неожиданная просьба могла бы стать поводом для знакомства, пусть мимолетного, зато веселого и памятного.

Этот вариант был отброшен мною сразу: во-первых, кипятку я мог по­просить в ближайшем кафе, до которого, как выяснилось, было минут двадцать ходу, а во-вторых, термоса у меня с собой не было. А ведь какой славный ремейк фильма «Человек с ружьем» можно было бы сделать! В нем есть классический эпизод: солдат Иван Шадрин ходит по Смольному с чай­ником, спрашивая всякого встречного, где бы можно набрать кипяточку. Но никому до него нет дела. Разумеется, такой человек в конце концов на­ходится. И это — Ленин. Однако солдат Иван Шадрин узнает, что то был сам вождь, лишь после того, как Ильич скрывается в гуще революционных масс. И на Ивана нисходит просветление. Он преображается из ветхого, темного окопника в нового сознательного Солдата Революции.