• Это так? — Девчушка расплылась в улыбке, и на щеках ее обозна­чились детские ямочки. Она была горда за свою Великую Словакию, дав­шую миру Эдиту Груберову, и благодарна мне за напоминание о ней. — Вы есть, наверное, профессор консерватории?
  • Нет, я просто профессор. Юрист. И люблю оперу.

Беседу следовало сворачивать: еще чуть-чуть, и девушка занервничала бы, поскольку точить неслужебные лясы в рабочее время ей было не поло­жено. Но я подумал, что она вполне может сослаться на то, что проситель оказался бестолков, тогда и взятки с нее будут гладки.

«Кипяточку у нее забыл попросить и стаканчик “Фёслауер” выне­сти! — напомнил мне мой внутренний голос. И ехидно добавил: — Ну вот, старый хрен, а все туда же — девочек глазом салить!»

«Это не флирт, а дожигание топлива в цилиндрах», — попытался уре­зонить его я. Кажется, мне это удалось.

Внезапно я встал как вкопанный. Меня посетила мысль, что неким странным образом сцена с чайником пародирует евангельскую историю исцеления расслабленного. Расслабленный не может найти того, кто бы опустил его в купальню, когда в ней забурлит вода — не от нагревания, как в Смольном, а от сошествия Ангела, ее возмущающего («человека не имам»). И только Христос исцеляет его. Но прежде чем исцелившийся узнает, Кто Он, Христос скрывается в толпе.

Бурлящая вода в купальне и кипяток в Смольном.

Христос, исцеляющий расслабленного, и Ильич, просвещающий и вооду­шевляющий солдата Ивана (тоже «расслабленного»), «преображающий» его.

Ильич вместо Христа.

Ильич — антихрист.

И фильм как гимн Ленину. Получалось, что из Владимира Ильича де­лали антихриста в каждой мелочи. Но то были всего лишь мои догадки и предположения. Хотел ли того сценарист Николай Погодин, получивший за свою пьесу Сталинскую премию, или не хотел, но вышло то, что вышло. Да и не мог он не знать ту евангельскую историю, ибо учился и выучился пусть и в деревне, но еще до известных всемирно-исторических событий.

«Это значило бы рассматривать вещи слишком пристально», — отве­тил мне мой внутренний голос словами Горацио.

«Нет, право же, ничуть; это значило бы следовать за ходом вещей с должной скромностью, и притом руководясь вероятностью, — возразил я своему оппоненту словами Гамлета. — И не извлечению ли на свет Божий потаенных смыслов и раскрытию их учил нас товарищ Хайдеггер?»

Я брел по улице Бадена, названием которой даже не поинтересовался, мимо дорогих особняков, все еще оставаясь под впечатлением от беседы с юной словачкой, и, чтобы отвлечь меня от печальных дум о безвозвратно ушедшей тревожной молодости, мой двойник читал мне стихи Семена Гудзенко, написанные им в Братиславе в апреле 45-го:

После марша и ночной атаки нашу роту посетила грусть: нам под Банской Штявницей словаки Пушкина читали наизусть.

Но когда мы с Пушкиным вдали свиделись негаданно-нежданно, о чужбине песню завели, и Россия встала из тумана.

В 1848 году словаки встречали русских воинов как освободителей от мадьярского гнета. Но кто сейчас, кроме мадьяр с их незадавшимся тогда бунтом, это помнил?

Новая Россия являлась мне в Бадене одетая в железо и камень. Грешен есмь! Мне очень хотелось посидеть с дороги в саду и понаблюдать за его нынешними хозяевами, не вмешиваясь в их разговор, не привлекая к себе внимания, чтобы мое присутствие было столь же привычно, как куст ши­повника или можжевельника. Но для этого мне пришлось бы стать жуком или бабочкой.