Марек. Всякий, кто дал бы себе труд узнать, как устроена жизнь в гетто, скажет вам то же самое. Не мог ребенок свободно передвигаться по гетто, да еще что-то там измеряя. Такое разве что ангелу с крыльями под силу. Поймите, гетто — не город, это застенок, тюрьма. Ребе­нок здесь изначально обречен.

 

Старик. Почта. Отдел занятости. Отдел связей с арийским сектором... Лавка. Ремонт обуви. Ателье. Фабрика... Один штришок — сто рабочих, два — двести. Больница, столовая, три полицейских участка. Здесь полицаи — ев­реи, здесь — поляки, здесь — украинцы. Глаза б мои не глядели! Убери! И кончим с этим.

Девочка. ?

Старик. Я было подумал, что ты справишься... Старый ду­рак. Иди, играй с подружками. И убери это.

Девочка. Что я делаю не так?

Старик. Хуже нет, когда картограф сует в карту все, что по­падается на глаза. Эта карта ни о чем! Сколько раз я те­бе говорил: “Определить...”

Девочка. “Определить — значит выбрать”.

Старик. Важно понять, чем можно и чем нельзя жертвовать. Спроси себя: что всенепременно будет на твоей карте? Найдешь ответ, и все лишнее само отпадет.

Девочка. У меня не получилось.

Старик. Карта — не фотография. Снимок выложит тебе кучу подробностей, расскажет о том, что никому не нужно. А карта ответит только на те вопросы, которые задашь ей ты, картограф. Ты знаешь, о чем спросить?

Девочка. ...

Старик. Думай! Это куда труднее, чем измерять и считать.

Девочка. ...

Старик. Это не просто карта. Такой карты, как эта, еще ни­кто никогда не делал. Вот он — мир, обреченный на ги­бель. И наша карта — ковчег.

Девочка. Ноев ковчег?

Старик. Открой шкаф. Возьми красную папку. Я покажу те­бе то, что никому не показывал, даже бабушке. Вот... 

Девочка. Это Варшава? Какая странная карта...

Старик. Это жизнь моей матери. Всю жизнь она прожила J- здесь, в Варшаве. Сюда она ходила за хлебом. А где отме- ^ чено звездочкой, она умерла.

Левочка. !     *

Старик. Это — карта отца. Вот дорога, которой он ходил на работу, — сорок лет, изо дня в день. Мать и отец роди­лись далеко друг от друга — поначалу их разделяла тыся­ча километров, но пришло время, и карты их соедини­лись. У отца был брат, Стефан, он уехал в Аргентину. Сравни его карту с отцовской — поначалу они почти не­отличимы, но постепенно расходятся все дальше и даль­ше. А это... узнаёшь?

Девочка. Нет.

Старик. Это жизнь твоего отца. Вот здесь ты родилась.

Девочка. А это?

Старик. Эта не получилась. Столько лет я над ней бился... Вот Дорога к дому деда, где я впервые увидел карту. Это дом моего друга... дом, где жила моя первая любовь... парк, где мы познакомились с твоей бабушкой, здесь она умерла, вот ее могила — рядом с теми, чьих имен уже никто не помнит... Здесь я был счастлив, здесь горевал, здесь меня унижали... Дороги радости, дороги горя... Я хотел, чтобы, бросив взгляд на карту, всякий сказал: “Да я же его знаю! Я знаю этого человека!” Жизнь мою — вот что я хотел запечатлеть. Но не сумел. И уже не сумею — сейчас не то время, не время думать о себе...

Девочка. Можно я еще раз попробую? Позвольте, очень прошу.

Старик. А ты уже выбрала, что обозначить? Полицейский участок или бордель? Почтовое отделение или дворик, где маэстро Берман учит детей музыке наперекор всему? Ты поняла, что должно быть на карте, когда четыреста тысяч, четыреста тысяч жизней... загнаны в ловушку, откуда не выбраться!.. Иди, думай, что должно остаться в памяти. Что ты вычеркнешь, что запечатлеешь. Сего­дня ты вольна судить — казнить и миловать. И ни я, ни­кто другой тебе в этом деле не поможет.

Идут — Бланка, Девочка, Лия.