Спустился в бассейн. Толстый и сегодня отчего-то радостный сантехнический негр опять неторопливо разбирал душевую стену, уже расковырял зубилом мелкую красную плитку и теперь выдирал из бетона трубы, иногда подгибая их ржавой кувалдой. Делал он это с удовольствием, я ему позавидовал. Негр помахал мне пассатижами.

Вода была холодная, не успела с утра прогреться, я сделал два бассейна по дну, всплыл, увидел, что мама проснулась. Думаю, она меня в атриуме подкарауливала, спрятавшись за колонной. А потом за мной следом. Мимо дохлой птицы.

 

— Опять? — спросила она.

Каким-то образом она всегда это определяет. Зверским материнским чутьем.

Мама устроилась на лежаке. Вытряхнула на пол косметичку.

— Я тебе говорю — доиграешься, — мама принялась втирать в руки антисолнечный крем. — Тут отец тебя вытащить не сможет, не надейся.

— Да ничего такого, — принялся отнекиваться я. — Ты на ровном месте придумываешь…

— Ничего я не придумываю, сыночка, — мама с чавканьем втирала крем в плечи. — Уж как-то я знаю, когда ты кулаками машешь.

По взгляду, что ли? Костяшки вроде не разбиты, раньше она все по костяшкам считывала, но сейчас с руками норма.

— Так кто на этот раз? — поинтересовалась она.

— Да один пиндос прикопался.

Не стал я особо отпираться, делов-то.

— Прекрати, — тут же сказала мама. — Ты что, нарочно? Ты же знаешь, я ненавижу это слово! Это омерзительно!

— Хорошо, один… Эмигрант, кажется. Короче, там были эмигранты, а мы гуляли. Пьянущие все. А я мимо проходил…

— Какая знакомая история, — ухмыльнулась мама. — Ты в который раз проходил мимо и никого не трогал…

— Ты мне не веришь?

— Я что, ненормальная? В нашей семье нельзя верить никому. Тебе, сыночка, я не верю с третьего класса.

— Но это правда, — сказал я. — Мы с Анной гуляли себе, а тут эти набросились. Ну я одному чутка и всек.

— Прекрати, пожалуйста! Мне не нравятся эти слова, а ты их нарочно употребляешь. Что значит «всек»?

Показался жизнерадостный отец. Помахал нам, помахал сантехническому негру, сразу взял в баре два мохито и пришлепал к лежаку. Предложил маме, она с утра отказалась, поэтому отец с удовольствием оставил оба коктейля себе.

— Что значит «всек»? — спросил отец, устраиваясь на лежаке. — «Всек» — это значит втащил. Когда мы с тобой, мать, ходили в школу, говорили «пробил».

Отец отхлебнул из стакана, откинулся на спинку.

— Еще раньше, в период застоя, это называли «вмазал», хотя, мне кажется, «всек» гораздо лучше отражает суть действия — коротко и емко. Мать, ты же филолог, ты не можешь отрицать, что от невразумительного мыльного «вмазал» до действенного брутального «всек» — десятилетия языковой эволюции.

— Десятилетия деградации, — возразила мама. — Дело не в этом.

— А в чем же?

— В том, что твой сын опять подрался.

Я растянулся на лежаке. Мне нравилась эта ситуация, книжная и кинематографическая. Сферическая мать недовольна гадким поведением юного принца, а батюшка…

— Из-за чего подрался-то? — поинтересовался отец. — Так или по делу?

— По делу, — ответил я. — Чего так-то махать?

Сейчас будет. Сейчас мама скажет, что прежде всего должно быть Слово.

— Знаешь… — начала мама.

— Некоторые вопросы можно решить только насилием, — предупредил я.

Батюшка с удовольствием отхлебнул полстакана мохито.

— Категорически с тобой согласен, — отец похлопал меня по плечу. — Молодец. А вы, маменька, плохо знаете классику. Как это там у Марка Твена?

— Судья сказал, что его можно исправить хорошей пулей, — сказал я.

Мама не нашлась, чем возразить, а у меня этот эпизод из «Гека Финна» любимый.

— Не все вопросы можно решить насилием, — мама, кажется, была настроена на утреннюю дискуссию под липами. — Это дурная привычка пускать в ход кулаки…

К бассейну, к бассейну.

— Напротив, это гораздо лучше, — перебил отец. — А иногда и гуманнее. Я понимаю — ты будешь возражать, но уж поверь мне, есть ситуации и есть люди, которые не понимают человеческого отношения, их можно впечатлить…

Я плюхнулся в бассейн, с размаху, так, чтобы пузу больно, чтобы пробрало и весь сон соскочил, а то что-то спать хочется здесь, то ли от жары, то ли от обжорства, то ли атмосфера здесь сильнее давит, то ли время года, уж и не знаю. Но помогло. И вода холодная.

Когда я всплыл, они еще спорили, но кое-как, без огонька — мама соблазнилась мохито. Я немного погонял от борта к борту, разминая плечи и продыхиваясь в воду. Это помогает проснуться, давно заметил. И освежает. Сделал двадцать бассейнов, потом побрел к себе в номер. В ресторан подниматься не стал, решил не наедаться перед встречей, наоборот, нагулять аппетит. Нагуляем аппетит, потом заскочим куда с Анной, съедим баранью ногу, тут, я заметил, в меню полно бараньих ног с пряными травами. Так я думал, но потом вспомнил гуаву, не удержался и в ресторан все равно заглянул, в другой, на первом этаже.

Тут было гораздо хуже, полно всякого голодного народа и взмыленных официантов, гуаву выпили, остался ананасовый сок с рубленым льдом, пришлось довольствоваться им. Из номера я прихватил пол-литровый пластиковый стакан и нагло наполнил его ананасовым соком. После чего отправился на улицу.

Вдоль стены отеля «Кастилья» синело несколько пластиковых ящиков, принесенных вечерними вай-фай-культистами, и как всегда таксисты сидели возле машин и стояли возле машин, важные и самоуверенные, как таксисты во всем мире.

Через дорогу «Гранма» отдыхала в стеклянном саркофаге под пальмами, ее покой охраняли такие же пенсионные танки и престарелый самолет, и несколько скучных стражей, отец рассказывал, что «Гранма», в отличие от нашей «Авроры», полностью на ходу, и если залить соляру, то можно отправляться в новый поход.

Музей искусств напротив, сначала я думал, что возле него трубы кирпичные, вентиляция, но, приглядевшись, увидел, что это не трубы, а отвертки. Мультитул.

Возле трех кирпичных отверток стоял горбун, смотрел на крестовую, интересовался искусством. Горбун снова, и снова какой-то другой, высокий и широкоплечий, и седой, наверное, у них тут съезд. Горбатые Карибского моря. Или из санатория выпустили. На Кубе лучшая в мире медицина, тут прекрасно лечат болезни опорно-двигательного аппарата и опоясывающий лишай, я по телевизору видел, вряд ли горбун на самом деле горбун, это у него корсет наверняка. Или бандаж, пропитанный целебными мазями с экстрактом алоэ. Или что-то там еще. Экзоскелет. Да, кстати, этот горбун был не в плаще, а в цветастой рубахе с длинными рукавами. Но тоже старый. Или не старый, вот лицо какое-то застывшее, такое часто встречается у стариков, у молодых нет.

Анна ждала меня в конце площади Музея Революции. Стояла, разглядывая что-то в телефоне.

— Привет.

— Привет.

— В Гаване все-таки много горбунов, — спросил я. — Почему?

— Горбуны…

Я махнул рукой за спину, втянул голову в плечи, выставил лопатки, сделал несколько горбатых шагов.

— Здесь их полно. Я иду куда-то и вижу продавцов орехов, горбунов, продавцов сигар… Эти еще, ну, которые такси и чика предлагают.

— Ага.

— Не знаю, я куда ни иду, все время вижу ореховую женщину и горбунов.

Анна улыбнулась.

— Наверное, я привыкла, — сказала она. — Я горбунов не вижу.

— Ну да, наверное, глаз замылился.

— Много всяких людей приезжает. Может, и горбуны.

Может, и горбуны.

На одной из улочек, пятерней расходившихся от Музея Революции, был припаркован небольшой зеленый грузовичок вроде нашей «Газели», но в два раза меньше и в четыре раза ржавее. Анна направилась к нему и, к моему удивлению, забралась на водительское место. Но спрашивать я не стал, запрыгнул на другое сидение, да ладно, Великанова трактор, между прочим, водит и асфальтоукладчик.

— Надо прокатиться, — сказала Анна. — Далеко.

— Далеко так далеко, — ответил я.

В голове у меня карта острова нарисовалась, я подумал, что далеко тут вряд ли бывает, почему не съездить? Подумаешь, сто километров. К озеру, где птицы.

— Мне надо помочь, — сказала Анна.

Она оглядела меня.

— Ты лучше всего подходишь, — сказала она.

— Почему? — спросил я.

— Ты чужой. Ты не будешь говорить. Так лучше. Надо сделать кое-что.

— Хорошо.

— Хорошо.

Анна повернула ключ, мотор затарахтел, на стекле принялся кривляться американский ушастый мышь, теперь, со стертой краской, похожий на черта, грузовичок затрясся вместе с ним, запахло жженым сцеплением, Анна дернула за рычаги, нажала на педали, и мы поехали.

Из грузовика Гавана лучше, чем из БМВ, хотя и жарче тут, и сцепление воняет горелой пробкой. Хорошо. Вряд ли Анне сильно больше шестнадцати, но у них тут права, может, в этом возрасте выдают. А может, здесь и прав не нужно. А может, здесь с графинь прав не спрашивают, и так ясно, что права у них есть.

В этот раз мы поехали на запад. Анна вела грузовичок уверенно, так, будто она на нем подрабатывала каждый день, я бы так не справился. Мотор тарахтел и плевался черной сажей на проезжающих мимо мотоциклистов, они ругались, стучали в дверцу грузовичка и показывали нам кулаки.

Начались пригороды, трущобные и серые, никакой краски, мало машин, много мопедов и велосипедов. Народ на улицах здесь болтался неприветливый, смотрел исподлобья и подпирал стены совсем не так, как в центре. Пригороды были заполнены недружелюбными лодырями, думаю, пробирайся мы здесь пешком, возникли бы проблемы.

На одном из перекрестков на красный светофор на подножку грузовичка подскочил парень в майке, стал расспрашивать Анну и поглядывать на меня. Спрыгнул на следующем перекрестке, за которым начались пригороды пригородов. Тут Анна прибавила скорости, и я толком не успел рассмотреть все эти халупы, ну, оно к лучшему.

За халупами зазеленели поля и сады с невысокими деревцами, местность походила на местность к востоку от Гаваны, только море с другой стороны. Ехали недолго, до озер с птицами не добрались, Анна свернула на проселок.

Кубинский проселок от нашего отличался цветом земли, а так то же самое, кривули и ямы. Убрались с дороги, и мне стало интересно — куда едем? И зачем. Но решил не спрашивать, доберемся до места и увижу. Весело. Нет, на самом деле весело.

Анна снизила скорость, грузовичок хрустел, скрипел, завывал и вопил о том, что он вот-вот развалится. Но терпел.

А я прикидывал варианты. Меня смущал грузовичок. Я мог предположить, что Анна потащила меня за город полюбоваться водопадом, или живописной лагуной, или пляжем с редкими черепахами, но зачем тут грузовик? Мотоцикл же есть.

Грузовик озадачивал.

Проселок стал хуже, начались глубокие колеи, и мы стали прибуксовывать. Впрочем, Анну это не смущало, она прибавляла газа, взрывая вокруг грузовичка пылевые бури.

Километра через три мы все-таки спустились к морю. Во время очередной пылевой бури Анна свернула на потайную дорогу, то есть там не дорога была, а небольшая тропинка через заросли, на которой грузовичок едва помещался. Минут десять ползли по зеленому тоннелю, и ветки скребли по крыше и по бокам фургончика, мне было приятно думать, что вокруг нас зомби и что мы пробиваемся на последний пляж.

Пляж там действительно оказался, правда, небольшой и хорошо укрытый в зарослях. Если не знать, что здесь пляж, никогда не подумаешь. Хорошее местечко. Желтая полоса между лапами черных скал, плотный песок, волны бьются в брызги о гребень сточенных морем рифов, и у берега вода тихая. Нет, хорошее местечко, у нас на Рыбинском водохранилище дача в таком, часто ездим, там песок да камыш. Великанову, само собой, не берем.

Мне понравилось, непонятно, зачем грузовик?

— Помоги, — сказала Анна.

Анна откинула задний борт. Кузов фургона оказался забит разными предметами, этажерки, корзины, коробок от бананов много. Я отчего-то решил, что сейчас Анна предложит закопать все это барахло в песок.

— Надо достать, — сказала она.

Стали выгружать. Вещи были легкие, точно высохшие, за исключением коробок. В коробках тяжелое, но не брякает, коробки я сам снимал. Потом потихоньку перетащили все добро подальше от машины и поближе к воде, сложили в большую кучу. Анна достала из кузова мятую канистру, тут я понял, к чему грузовик и пляж.

— Зачем? — спросил я.

— Старое имущество, — объяснила Анна. — Отец решил избавиться. Некуда девать. А сам он сейчас очень занят.

Неубедительно. При тутошнем нищебродстве вывозить куда-то вещи? Оставить грузовик на улице, к утру все разберут, и никаких трат на бензин. Хотя и грузовик стащить могут, разобрать…

— Отец… — Анна подбирала слова. — Он не любит, чтобы трогали его вещи. Он любит, чтобы они оставались только его вещами.

Бывает, подумал я, а что. Моя прабабушка в гости ходила всегда со своей ложкой и никогда не ела молочных продуктов, пусть хоть сыра, пусть хоть варенца, у всех свои странности.

Великанова однажды пожертвовала в благотворительность свою фамильную куклу, выструганную из дерева Зосю Мармеладовну, с платьем, связанным из кружев, с атласными ботиночками, с бантиком, богатая такая кукла. Пожертвовала и сразу передумала, ей нестерпимо стало, что кто-то будет кроме нее Зосю в руках держать, Великанова упросила меня пойти на благотворительную ярмарку и выкупить Зосю за тройную цену, а когда я куклу выкупил, Великановой стало стыдно за свою глупость и дремучесть, она отправилась на дачу и спалила Мармеладовну в мангале. Ну, потом в три ручья, конечно.

— Много лишних вещей, — снова сказала Анна. — Надо выбрасывать. Никому кроме нас не нужны. Вы сжигаете старые вещи?

— Регулярно, — ответил я. — У нас есть такой праздник даже — седьмое октября, день огня.

— День огня…

Анна кинула мне зажигалку, а сама стала скручивать с канистры крышку.

— Погоди, — остановил ее я. — Это неправильно.

— Что неправильно?

— Ты неправильно собираешься жечь.

— Какая разница?

— Такие вещи надо делать по правилам, — сказал я.

Вообще-то я никаких правил не знал, но придумал по пути.

— Сначала огонь, — сказал я. — Надо без горючего, нужен чистый огонь.

Я немного прошелся по пляжу, собрал плавника, думаю, это была в основном пальма. Сложил, легко зажег сухие пальмовые листья. Из всего этого тропического материала получился неожиданно похожий на наш костер — и трещал совершенно так же, и, что самое необычное, запах совершенно неотличимый, дымок получался как от бересты. И никакого бензина.

— Можно подкидывать, — я кивнул на вещи.

Анна поглядела на вещи, затем на меня. Я взял этажерку. Сломать оказалось несложно, выбил полки, выбил стойки, покидал. Этажерка загорелась.

— Примерно так, — сказал я.

— Да…

Анна открыла банановую коробку достала серую папку. В коробке было много и других папок, но Анна достала верхнюю, толстую, с бумагой, торчащей во все стороны пожелтевшими углами. Распустила завязку.

Папка была забита стихами. Посередине каждого листа сверху донизу спускались четверостишья, по три штуки. Написано старательно, красиво, поэт знал толк в каллиграфии, но в безупречности своей лиры уверен не был — стихи во множестве правились — прямо в тексте, когда поверх одного слова писалось другое и на полях. Поля его литературы были заполнены заметками и многочисленными маленькими картинками, сделанными с такой же каллиграфической тонкостью. Поэт рисовал птичек, корабли, горы, снова корабли, солнце, облака, похожие на корабли, луну, поднимающуюся над горами.

Анна стала читать стихи, губы у нее шевелились, а когда дочитала, кинула в огонь.

— Бумаги, — пояснила она. — Скопились за много лет. Теперь не нужны.

Странно. Хотя, с другой стороны… Куда их девать? Понятно, что хорошие стихи нужно хранить для потомков, а что делать с плохими?

Ветер немного дунул, раскидал загоревшиеся листы по песку. Я пошел собирать. Когда вернулся, Анна жгла уже вторую папку. Я скомкал стихи, кинул в огонь.

— Хорошо, — сказала Анна.

Я пожал плечами и забросил в огонь детский стульчик с рыбками на спинке.

В следующих трех коробах оказались книги. Не какой-то там пыльный антик, а вполне себе обычные, недавнего года издания, в незамысловатых мягких обложках с выцветшими красками.

Библиотека.

Анна кинула книгу в костер, поглядела на меня. Я пожал плечами. Кажется, Анна ждала, что я скажу чего-нибудь по этому поводу. Книги жечь вроде бы нехорошо. Но я не сказал.

Вот бабушка моя, которая в ИМЛИ работала, всегда так делала. У нее за год много книг скапливалось, некоторые ветхие, другие ставить некуда, некоторые подарочные — едет она в Тюмень, а там ей собрание сочинений местного классика в восемнадцати подарочных томах — на! Трехтомник «Молодые поэты Приангарья!» — получи! Про журналы «Ока-А», «Сысольский перезвон» и «Нечерноземный соловей» я уж и не говорю. Да и потом и мама много домой привозила. И вот в мае бабушка отправлялась на дачу. Разумеется, приходилось нанимать бортовую машину, потому что всю эту литературу бабушка непременно брала с собой. На робкие предложения моего отца отвезти труды молодых тунгусских поэтов в пункт приема вторсырья бабушка отвечала решительным отказом. Как и на предложения вынести накопленный за год творческий ассортимент к мусорным контейнерам.

Нельзя оскорбить книгу огнем, говорила бабушка. Вот макулатурой, гниением в сарае, плесневением на чердаке, пылением на полке — сколько угодно. Но не огнем. Смерти от огня заслуживает даже самая паршивая книжонка, каждый год в мае говорила бабушка. Потому что это единственный для нее шанс подняться к ушам Господа. Пусть хоть с теплом и дымом, пусть хоть так. «Сысольским перезвоном» бабушка топила баню, губернскими классиками печку-голландку — на них так чудесно доходили вишневые пирожки, поэтами питался небольшой каминчик в промозглые дождливые дни, когда лето вдруг не удавалось, а если бабушка хотела приготовить ревеневое варенье или плов, то в дело шли брошюры «Научных трудов УХГТУ».

Огонь пробежал по корешку, пробрался по страницам.

— Не хочешь?

Анна протянула мне книжку. Название по-испански мелко, не разобрал, открыл первую страницу.

Экслибрис в углу, буква «L» и розы вокруг, и внизу герб — щит и меч, и рыба. Трогательно как. Книги семьи Анны. Наверное, Лусии, бабушка Анны похожа на мою бабушку Машу. На семнадцатой странице обязательно должен быть засушенный цветочек, маргаритка, но там на семнадцатой ничего не оказалось, только рыжий песок. Книга пахла табаком, очень сильно, я кинул ее в огонь.

Потом еще одну. Еще.

Потом корзину кинули и ворох бумаг. Несколько больших листов, их подхватил огонь, в небо поднялись серые хлопья. Коробка магнитофонных катушек, они шипели, когда горели. Коробка с игрушками, пластиковые человечки, солдатики, куклы. Снова книжки. Эта коробка плохо сначала горела, то ли бумага отсыревшая, то ли плотная слишком. Но развеселилась.

Море затихло. Мы сидели и грели руки, на солнце набежали тучи, стало прохладно. Костер горел. Стрелял угольками. Мне в руку попал уголек, я ойкнул, поглядел и увидел наглого черного комара, впившегося в руку чуть ниже локтя. Москитос.

Москитос должны умереть.